Шрифт:
Как мыши золотые монеты проветривали
Давно-давно это было.
Жил в одной горной деревушке парень, и был он очень ленив. Только и делал, что спал день-деньской.
Большой уж вырос, мог бы и родителям помогать, да куда там! Ест да спит, спит да ест — вот и вся его забота. Надоело отцу с матерью ругать его да уговаривать, махнули они на него рукой и прозвали Таро-Лежебока.
Как-то раз осенью выдался погожий денёк. Небо ясное-преясное.
— Чем валяться без дела в такую погоду, пошёл бы в горы, накосил бы травы, — велела мать.
И на удивление всем, поднялся вдруг Таро-Лежебока, зевнул и сказал:
— И то, пойду-ка я в горы.
И пошёл.
Поднялся он на гору: кругом трава стоит, сочная да высокая, солнце светит ярко, дышать легко. Перекувырнулся Таро через голову разок-другой, улёгся на камень, на море стал смотреть. А море всё в лучах солнца, так и сверкает, и сверкает. Вдруг слышит он тихое пение:
— Дзяккури, дзяккури!Мышиное добро —Монетки золотыеПроветривать несём,Чтоб не заржавели,Чтобы моль не съела.Смотрит Таро-Лежебока — вылезают из нор мышки, монеты несут: кто на спине, кто в лапках, кто хвостом обмотал и тащит. Мышей видимо-невидимо из нор вылезло. Выносят монеты, на траву кладут. Выносят и кладут.
Скоро уж ни земли, ни травы не стало видно. Вся гора сплошь золотом усыпана.
— Вот это да! Монеты! То голубым цветом отливают, то красным. То серебряные, то золотые! — радостно воскликнул Таро, а сам ни с места — лежит, монетами любуется.
И вот склонился день к вечеру. Ветер холодный подул. Солнце в море окунулось. И снова послышалась тихая песенка:
— Дзяккури, дзяккури!Мышиное добро —Монетки золотыеМы в норки отнесём.Теперь не заржавеют,Теперь уж моль не съест.Вылезают из норок мыши, монеты собирают: кто на спине, кто в лапках, кто хвостом обмотал и тащит. Оглянуться Таро не успел, как ни одной монетки на траве не осталось.
— Ну вот, мыши свои монеты убрали, пора и мне домой возвращаться.
Спустился Таро-Лежебока с горы, домой пошёл.
— Что же ты делал до сей поры? Ни одной травинки не скосил, не принёс, — сокрушается мать…
И кто бы мог подумать! Вечером раздаётся вдруг у дверей:
— Добрый вечер! Добрый вечер!
Видит мать — стоит у порога девушка в красивом кимоно, а в руках поднос с золотыми монетами.
Вот плата Таро-Лежебоке за труд. Караулил он наши монеты, пока мы их проветривали.
Сказала и поставила у порога поднос с золотыми монетами. Поставила и исчезла.
Вот ведь какие чудеса бывают!
Погонщик быка и Ямамба
Давно-давно это было. Жил в одной деревне Сандзюр'o погонщик быка. Однажды вёз он по горной дороге воз с сушёной треской. Идёт себе не спеша рядом с повозкой, по сторонам поглядывает.
Время было зимнее, снег пошёл, снежинки кружатся. Уж и солнце село. Дело к ночи идёт. Тоскливо одному на горной дороге. Погоняет Сандзюро быка, поскорее до деревни добраться хочет, и вдруг слышит:
— Эй! Э-э-эй!
Испугался Сандзюро, хотел было бежать, да воз оставить жалко. Но сколько ни хлестал он быка, тот идёт себе еле-еле.
Тут слышит Сандзюро: нагоняет его кто-то. Страшно стало погонщику, но всё же оглянулся он, видит: бежит за ним Ямамба — Горная ведьма, космы длинные, спутанные, серебром отливают.
— Постой, Сандзюро, погоди! — кричит.
Налетела словно вихрь, руку тянет.
— Брось-ка мне треску! — говорит.
Вытащил Сандзюро из мешка треску, кинул Ямамбе, та на лету подхватила её и тут же сожрала.
— Ещё! — кричит и руку тянет.
Погоняет Сандзюро быка, а сам, не оборачиваясь назад, вытаскивает по одной треске из мешка и Ямамбе швыряет. Всю треску побросал и мешок кинул. А Ямамба снова кричит:
— Отдавай быка, Сандзюро!
Да таким страшным голосом кричит, что бросил погонщик своего быка и в бамбуковую чащу убежал.
Долго блуждал он по чаще, не разбирая дороги, не ведая, где запад, где восток, и вдруг видит: брезжит в темноте огонёк.
«Вот повезло!» — подумал погонщик и вошёл в дом.
Смотрит — никого нет, кругом грязь, паутина, в очаге огонь еле теплится.
Взобрался Сандзюро на чердак, под крышу, сидит, затаился.
Слышит: кто-то в дом входит.
— Съела, съела, воз трески съела! Быка тоже съела! Жаль, Сандзюро ускользнул.
Это Ямамба вошла в дом, сама с собой разговаривает.
Удивился Сандзюро. Надо же такому случиться — в дом к Ямамбе угодил! Но ничего не поделаешь, придётся сидеть тихо, не шевелиться — может, не заметит.
— Съесть, что ли, лепёшек вместо Сандзюро или так спать завалиться? — сказала Ямамба и плюхнулась на циновку у очага.
Заныло в животе у Сандзюро — очень есть захотелось. И прошептал он нечаянно:
— Лепёшки, лепёшки…
— Ага! Бог огня велит лепёшки испечь. Испеку-ка я лепёшек.
Посадила Ямамба лепёшки на решётку ирори, а сама задремала. Испеклись лепёшки, дух от них на весь дом идёт. Не выдержал Сандзюро, огляделся: нет ли какой палки зацепить лепёшку. Видит: лежит тонкий бамбуковый шест на чердаке.
«Вот это мне и надо», — подумал он, протянул тихонько шест к очагу, подцепил лепёшку и наверх поднял.