Мальформ
Шрифт:
Подруга Эдит, Куинси Бёрни
Доктор-акушер Льюис Делл
Форм-доктор Дитер фон Браман
Модистка Людмила Землякова-Джонсон
Как только Эдит подарила мне альбом, я сразу же взялся за рисование! Меня, кстати, зовут Иль! А тебя? Ты станешь моим другом?
“Я и Эдит. Эдит все время грустит”.
“Ван'e и Ио всегда странно друг на друга смотрят. Мне одиноко”.
“Леди Милтон очень строгая. Она следит. И я тоже”.
Надпись: “Я ненавижу Эдит!”
“Сэр Аддерли думает, что я его не вижу, но я вижу”.
“Ханна что-то задумала. Или Труман. Крысы не пьют чай”.
“Харпер и Тотли веселятся на лугу вместе с лошадками”.
“Моника может повернуть время вспять, чтобы починить чашку, которую я разбил. Это любимая чашка Эдит. Я подкупил ее конфетами. Миссис Баннистер крайне недовольна. В чем дело?”
Надпись: “10 сек. + 1 час! 10 сек.
– ”.
“Мистер Сайке создал новую опасную газонокосилку, работающую на его потенциале! Ребекка поймала кролика в свой живой капкан”.
“Приходи в Милтон Хаус. Я тебя жду. Будем вместе играть! Эдит не любит забавы!
Я украл кухонный нож, чтобы кое-что проверить. Когда я разрезал кошку, то увидел Первозданное. У неё внутри все такое красное. Но она от этого умерла. Я отнес ее к Гарване, пока Ханна не видела. Она ее съела. Никто не догадается. Если ты не выдашь меня. А если выдашь, я тебя… Ладно, я пошутил. Я тебе не сделаю больно.
А сделаю очень больно.
Одиноко. Одино-ко. О-ди-но-ко. Так ОДИНОКО. Приходи, я создам новых друзей для нас. Просто приходи. Тогда ты тоже не будешь о д и н о к. к о н и д о.
С любовью, Иль”
Глава 1. Отражение
La r'eflexion
“На самом деле “Красавица и чудовище” – это история о раздвоении личности”.
Жильбер Сесброн
Она сидела в своих покоях и плакала. В полумраке комнаты, в одиночестве, отгородившись от мира запертой защелкой на двери и плотными шторами на окнах, что не впустят ни всех любопытствующих домочадцев, ни солнечные лучи погожего дня. Напоминание о том, что реальный мир существует. Они ей сейчас ни к чему. С чего вообще распогодилось? Вчера небо хмурилось и ничто не предвещало ни на йоту хотя бы солнечного проблеска…
Но все это лишь попытка, небольшая иллюзия спокойствия, ничего более. Якобы отдых, как и для любого человека в ее положении. На какое-то время, но хоть так. Ни мать, ни экономку, ни служанок, ни тем более Аддерли – никого ей не надо. А последнего ей хотелось бы видеть меньше всего. Она бы предпочла больше их вообще никогда не видеть. Но это невозможно, и она не в силах ничего изменить. Хотя она может выколоть себе глаза вилкой для улиток, тогда она больше ничего не увидит. Но от этого существовать те не перестанут. Как ни крути, а ничего она не может поделать, кроме как плакать.
Нет, Эдит Милтон не просто плакала от, нахлынувших на нее, сантиментов, изящно роняя девичью росу с длинных ресниц на шелковые луга наволочек с кружевными оборочками. Она рыдала навзрыд. Сначала ком застыл в горле, потом подступили горькие слезы, а затем они настоящими ручьями струились по щекам без остановки. Девушка ощущала их соленый вкус, а спазм в горле не давал вырваться даже протяжному – “А-а-а-а-а!”
“Не знаю, кто еще способен издавать такие звуки… Разве что он… – скользили мысли в голове Эдит в перерывах между судорожными вздохами и чувством отвращения к себе. – Утробные, уродливые, животные. Бессмысленные и нелепые. Ведь никто не удостоит меня жалостью и сочувствием, кроме меня самой!”
“Моя дорогая Эдит, мне так прискорбно сообщать вам, что это все было заблуждением.
Я искренне желаю вам счастья. И вам будет лучше без меня.
Ваш …”
Вы могли бы подумать, что ее бросил суженый, разорвав помолвку не просто приватным, долгим, томным и тяжелым разговором, а прислав своего кучера с запиской. Тот бы ожидал ответа от адресатки, не зная о содержании письма своего господина, а увидев недоумение и покрасневшие глаза спросил бы:
– Мисс, желаете что-то передать?
– Нет, – отвечала бы она, всхлипывая и сжимая зачем-то надушенную одеколоном сине-лиловую бумагу в ладони.
– Тогда… Всего доброго, мисс! – нелепо бы прозвучали слова посыльного парнишки.
А ей бы хотелось окликнуть его. Спросить о том, смог бы тогда он полюбить ее, и предложить сбежать. На край света. Подальше отсюда. Куда угодно. В любой шалаш, под любой мост, в любом городе, в любой стране, хоть и за океаном.
Но нет никакого суженого, никакой помолвки и дальнейшего нелепого разрыва, никакого возницы с посланием. Ничего из этого и ничего из чего-либо иного. Ни для кого произошедшее не казалось драмой и трагедией. Ни для кого, кроме Эдит Милтон. А лучше бы все сложилось именно так! Драма, трагедия, любовь и ненависть! Лучше бы ее бросили в храме Формы прямо у алтаря!
Она бы предпочла, чтобы все сталось так. А вполне симпатичный парнишка-кучер все еще ждал ее ответа.
– Что-то еще, мисс? – спросил бы он ласково, учтиво и немного с хрипотцой в голосе.
– Да! – крикнула бы она что есть мочи, запрыгнув прямо на козлы рядом с ним. – Да! Что-то еще! – она бы поцеловала его страстно и так, как никогда не целовала никого. Тот бы опешил, его кепка бы съехала набок, она бы ощутила на своих губах вкус табака, а на щеках прикосновение легкой щетины, а затем бы он взмахнул вожжами, и они бы унеслись в закат.