Чтение онлайн

Так вот, я сидела себе на выдаче книг, тут дверь с треском распахнулась, и вошли они.

— К вам пришёл Глазунов! — громогласно объявил художник, направляясь прямиком к моей библиотечной стоечке. Не помню, чем уж таким важным была занята моя голова (как всегда, впрочем), но я отчего-то не отреагировала, не обратила внимания. Подумаешь, Глазунов! У нас в классе девочка училась — Лена Глазунова, мы даже дружили... И я не заметила, как вдруг мелко, быстро и испуганно засуетилась Нина Фёдоровна. И вот картинка: надо мной буквально «висит» большой и важный мужчина в расстёгнутой дорогущей дублёнке и с длинным небрежно висящем шарфом, рядом с ним парит шляпка, а вокруг мультяшным вихрем мечется туда-сюда, что-то бормоча, наша заведующая. Я не врубаюсь. Только с завистью поглядываю на шляпку. Мужчина смотрит на меня выжидательно. Я тоже жду.

— Я пришёл, — многозначительно говорит он с некоторым удивлением.

— А, — наконец, доходит до меня. — Ваша фамилия?

Вдруг Нина Фёдоровна закудахтала. Именно такой звук я услышала от заведующей и испуганно посмотрела на неё. А её глаза, оказывается, были полны священного ужаса. Да что же я сделала не так?

— Во-о-от! — зашумел вдруг мужчина. — Во-о-от до чего дошли! Молодёжь Глазунова не знает!

— Ну, почему ж не знает, — послушно закивала я. — Конечно, знает. Значит, ваша фамилия Глазунов...

В общем, забавная сценка получилась.

Так что вполне меня выбор работы удовлетворил. Кстати, девочка из читального зала была комсомольским секретарем ЦДЖ (хе-хе!), и теперь я стала её головной болью. Но она меня не мучила по этому поводу, за что ей отдельное спасибо.

Постепенно наступала почти благолепная жизнь. Мне было опять хорошо-о-о! На работе я легко находила время для написания всяких курсовых и практических работ для института. Отсылала им свои труды по почте, по почте же получала отзывы и оценки — всегда положительные. Так и шла учёба.

По выходным мы с Шуриком гуляли и ходили в кино. И ещё ведь у меня в институте появилась подруга Галочка. Мы стали часто встречаться с нею и её женихом Юрой. Нам вчетвером было очень хорошо и интересно. Мы болтали, болтали, болтали... В основном, мы с Галей, конечно. Мальчики при нас состояли, что там говорить. Когда мы собирались вместе, для порядка всегда покупали какое-нибудь винцо, так трудно поверить, но часто оно оставалось не тронутым, настолько сладко и душевно нам «болталось» и без него.

У нас с Галей вечно были «умные» разговоры: о политике, о литературе, о современных нравах общества. Мы прекрасно понимали друг друга, хотя по темпераменту были совершенно разные. Можно даже сказать — противоположности. Я — сплошная эмоция, выпученные глаза, чуть что — повышение тона (не крик, просто говорила громко), взрывные реакции, резкие движения. У Гали движения как будто чуть замедленные, плавные, тихий голос, неторопливая речь. И по натуре она была такая рассудительная, уравновешенная. Боже, у нас было впереди четырнадцать лет дружбы!

Галя была со мной очень откровенна. Она делилась самым сокровенным, доверчиво и искренне. Я безумно это ценила и с удовольствием обсуждала с ней все перипетии её отношений сначала с женихом, а потом уже — мужем; даже об их разногласиях и ссорах я знала всё, мы их разбирали, иногда часами «вися» на телефонах. И дочек мы с ней родили с разницей в полтора месяца: помню, мы буквально соревновались, кто быстрее забеременеет. Чуточку быстрее получилось у меня.

...Её нет уже двенадцать лет. И до сих пор болит у меня та пустота, что образовалась в душе после её смерти. Галочка, мне тебя не хватает. Теперь я не была бы такой дурой, я всё бы тебе объяснила. Ведь в последний год ты обижалась на меня, не понимая, что происходит. Я знала, чувствовала это. Но впереди же была якобы целая жизнь, думала, успею все рассказать, пока нет сил на это, потом, после... А впереди-то не оказалось ничего. Все кончилось в одну секунду. Как же я жалею, Галочка, что не обсудила с тобой откровенно всю-всю мою тогдашнюю жизнь. Прости меня, Галочка, за мою тогдашнюю скрытность.

До смерти буду грызть себя: почему, ну почему я ни разу не рассказала ей о своих проблемах? Почему на протяжении всего этого времени она так и не узнала ничего из того, что творилось в моей голове, в душе, что творилось с моими семейными делами... Ведь она была умненькой, ко мне прекрасно относилась и никогда не осталась бы равнодушной! Непременно попыталась бы помочь, я это точно знаю... Но я была как глупая скала: молчала о своих делах. У меня же всё лучше всех, сплошной американский «файн!». Кстати, мамина закваска... Лопни, но держи фасон. У меня лучший в мире муж, самая прекрасная семья, самые замечательные родители, мама — вообще ангел, да к тому ж безмерно талантливая и умная!

Вот одна из главных мудростей жизни. Люди! Если вы держите фасон в любой ситуации, если никто из окружающих понятия не имеет о ваших проблемах, если у вас на все вопросы один ответ: «Всё отлично!», то, когда, в конечном счете, ваши карточные домики обвалятся, когда всё полетит в тартарары, знайте — вам не поверят. Не поверят ни одному вашему слову о том, что всё на самом деле было не так, что всё скрипело, покрывалось трещинами, подтапливалось и проседало уже давно, что болело и гноилось уже сто лет... Вам не поверят! Скажут: «Лжёшь!». Ведь всегда всё было прекрасно! Значит, сама виновата во всём, значит, сама взяла и кувалдой или бульдозером разрушила то хорошее, что было у тебя, а у тебя, сволочи, было только хорошее! Ты же сама говорила.

С Галочкой эту мудрость мне проверить не довелось... Но с очень многими людьми так и получилось. Домолчалась. Довыпендривалась. Когда, как из жерла вулкана, на голову удивлённых свидетелей моей жизни вырвалась лава всех жесточайших проблем, тянувшихся из детства, скопившихся за годы супружества, и мне пришлось пытаться многое объяснять «с начала начал», из старых знакомых мне поверили единицы. А иные решили, что я просто превратилась в чудовище, сбесившись окончательно от своего благополучного жира, и поставили на мне крест. А поверила бы мне Галя? Пугаюсь этого вопроса, но хочется надеяться, что она, может, поначалу и не приняла бы всё сразу, но все-таки поверила бы... Думаю, что так.

А вот Олечка поверила всему, мною сказанному, и моментально.

Олечка у меня врач и очень хороший!

С тех пор как мы познакомились в пятом классе, я считала её своей лучшей подругой. Как я уже рассказывала, с ней одной я чувствовала себя в своей тарелке, могла говорить то, что думаю, и нам никогда вместе не было скучно. Особенно мы любили с ней разговоры о политике, о жизни в философском смысле, о книжках, которые читали. Между прочим, Оля читала больше меня, больше всех в классе. Иногда мы давали друг другу советы насчет интересного чтива. Вместе слушали музыку и ходили в «умное» кино. Ну, не всегда, конечно, в «умное»... Но помню, что в четырнадцать лет вовсю обсуждали Тарковского. С кем бы ещё я тогда из сверстников могла об этом поговорить?