Чтение онлайн

– Но они уже сомневаются. Я в них сомнение заронил.

– Глупый ты, Петя. А что с того, что Сталин помер? Они этого Сталина и в глаза не видели. Они сами по себе. И никто их не тронет.

– Как увидят, так тронут. Обязательно тронут.

– А так уж ты уверен, что никто про наш лагерь не знает?

– Я убежден в этом.

– А с кем он по телефону разговаривает?

– Нет у него телефона. Провод разрезан.

– А я слыхала.

Тут Павлик пришел, Полину отослал по делу. Был он взволнован, молоденький, а старичок.

– Вы уж простите, – сказал, – но, если ваши сведения правильные, как мне можно рассчитывать работу по специальности найти?

– Как доктору медицинских наук?

– Нет, – сказал Павлик. На кровать с краю присел, чтобы потише говорить. – Я писатель. И художник.

– И что же вы написали? Воспоминания?

Невзлюбил Гаузе Павлика. Что ты будешь делать? Не за его прошлое, а за зубы Чапаева.

– Я роман написал. И еще повесть. И несколько картин имею. Кроме того, из корней и сучков могу делать композиции. Я вам балерину Уланову покажу. Не отличите от настоящей.

Смылся Павлик, а тут уж и капитан Левкой в дверь лезет.

– Вы дали ход моему заявлению? А то я жду, а меня не вызывают. Это непорядок. Должны вы меня вызвать.

– Вызову, – сказал Гаузе. – Некогда сейчас. Вы бы мне помогли пока что отсюда уйти.

– Ни в коем случае! – испугался Левкой. – Это же нарушение.

– Тогда ждите.

– Жду. Надеюсь. Могу рассчитывать на место начальника лагеря? Кстати, должен вам сказать, что Бессонов держит под крылышком царского агента, провокатора из охранки.

– Кого же?

– Ах, не знаете?

Левкой улыбнулся, покачал перед носом Гаузе забинтованным пальцем.

– Вы тряпочку снимите, неудобно как-то.

Но Левкой не успел подчиниться – Павлик в дверь. Несет сооружение из корня. Напоминающее паука.

– Вот! – кричит. – Балерина Уланова. Похоже?

Тут он увидел капитана Левкоя. Оробел. Стал балерину за спину прятать.

– Ага, – сказал капитан. – Писатель! Художник! Где обещанное?

Но Павлик задом к двери – улизнул.

– Лови его! – Левкой за ним. Потом обернулся: – Вы, товарищ начальник, пошли со мной. Мы сейчас выследим его склад. Сейчас мы его выловим. Он туда побежал.

– А чего вы ищете? Куда он побежал?

– Он на склад побежал. Склад у него есть. Как кто в больнице помирает, он перед смертью у него на сохранение все самое дорогое берет. И куда-то складывает. Каждый раз обещает со мной делиться. И не делится. Понимаете, какая сволочь?!

Выбежали в коридор. Никаких следов Павлика. Сгинул.

– Сделаем, – сказал Левкой. – Обратите внимание.

Он встал на четвереньки.

– У меня, – нос к Гаузе повернул, – замечательный нюх. Я раньше розыскной собакой служил. В породе доберман-пинчер.

И побежали они по коридорам, все ниже под землю, по лестницам и закоулкам. Большой дом. Очень большой.

– Что тут раньше было?

– Сибирский граф один жил. Деньги на партию давал.

– А потом?

– Когда потом?

– После революции.

– Взяли графа.

Еще поворот. Дверь в стене притворенная. Подвал сводчатый. Под потолком люстра сверкает. Вещи свалены. Громадной грудой. Рядом Павлик Морозов, держит в руках балерину Уланову, дрожит.

– Попался, голубчик! – Левкой уже человеческое положение принял. – Что скажет про твое поведение товарищ из Москвы?

– Он будет ходатайствовать. Как за литератора.

– Отдавай духовные ценности!

– Это все мое. Это все мне завещано.

– Отойди. Инвентаризация настала. Откуда начнем? Говори, председатель комиссии.

И на Гаузе смотрит.

Гаузе любопытство разбирает.

– Давайте с рукописей начнем.

– Не погубите, все мое! Вот, глядите. – Павлик начальнику, Петру Гаузе, в руки тетрадку сует. – Я сам написал.

На обложке написано: «Евгений Онегин». И другим почерком: «Сочинение Павла Морозова».

Открыл тетрадку Гаузе – знакомые строчки, перу Пушкина принадлежат.

– Как это к вам попало? – спросил.

– Это я сам написал. Длинными ночами.

– Что-то знакомое, – сказал Левкой, – Где-то я это проходил. По-моему, в школе комсостава нам давали.

– Это Пушкин написал, – сказал Гаузе.

– В каком бараке?

– Пушкин умер.

– Ясное дело, умер, здесь все умирают. Никто отсюда живым еще не вышел.

– Вы меня не так поняли. Пушкин умер больше ста лет назад. И не в лагере.

– А где же? На воле?.. Впрочем, неважно. Значит, это уже напечатано?

– Давно напечатано. А как сюда попало?

– Неужели не поняли? Я же объяснял. Он перед смертью в больнице у людей все отбирал.

– Это я написал! – плакал Павлик Морозов. – Все, что здесь, я написал и сделал. Вот, глядите.

А Гаузе опечалился. Представил себе, как какой-то заключенный огрызком карандаша бессмертную пушкинскую поэму переписывал, чтобы человеческий облик не потерять.

А уже в руках другая тетрадка. И Левкой в ухо холодным носом тычет.

Такого произведения Гаузе еще не видал. «Роман» – написано. И две фамилии на первой страничке: «И. Бабель». И другим почерком: «П. Морозов».

– И он здесь погиб? – спросил Гаузе.

– А хороший писатель был? – спросил Левкой.

– Плохой, – поспешил с ответом Павлик. – Я за него исправления вносил. Евреев убирал.

Левкой быстренько самописку вытащил, свою фамилию вписал, морозовскую вычеркнул, бабелевскую и подавно.