Мандат
Шрифт:
Глебка понимал, что может провалиться, но зато бежать по льду было удобнее. Разъеденный солнцем, он с хрустом подминался под ботинками и ничуть не скользил. То бегом, то быстрым шагом Глебка уходил от буксира все дальше и вдруг точно за ноги его дернули. Он упал. И сразу же вокруг зашуршало и заскрипело. Гулко выстрелила первая треснувшая льдина.
Не раз любовался Глебка невскими ледоходами. С ними всегда приходило какое-то праздничное волнение. Мальчишки с радостными криками возбужденно носились по берегу. Самые отчаянные прыгали на льдины и в восторге проплывали мимо своих более осторожных дружков, не рисковавших шутить со льдом.
Глебка был в числе отважных, но сегодня ледоход не обрадовал его. Перепрыгнув со льда на берег, он остановился в нерешительности: бежать ли дальше или возвращаться назад? Буксир стоял за сваями, но Глебка сам видел силу невского льда. Он мог поднатужиться и унести в Финский залив и сваи, и буксир. И все-таки Глебка решил идти вперед и найти Дубка. Без него, вдвоем с Глашей, они ничего не могли сделать.
Под беспокойный гул ледохода Глебка побежал вперед по берегу, с надеждой поглядывая влево, где должны были показаться деревенские избы. Не знал Глебка, что деревня, в которой заночевал Дубок, уже осталась позади. Глебка не заметил ее за деревьями.
К счастью, лес вскоре кончился и следующая деревня стояла совсем на берегу. Мимо нее пробежать было невозможно. В нескольких окнах желтели огоньки, освещая освободившиеся от снега грядки с прошлогодней картофельной ботвой и пеньками от срезанной капусты. Обнесенные ветхими заборами огороды спускались почти к самой Неве.
Запыхавшись, Глебка поднялся на пригорок и взбежал на высокое крыльцо избы, в которой горел огонь. Он еще не успел взяться за ручку двери, как свет в окне потух. Глебка дернул дверь на себя — она была заперта. Тогда он постучал — два раза тихо, на третий сильнее. Но сколько он ни барабанил в дверь, никто не открыл и не отозвался.
Глебка бросился к другой избе и постучал в освещенное окно. Занавеска приподнялась, за стеклом показалось чье-то бородатое лицо.
— Кто? — спросил настороженный голос.
— Где остановились матросы? — крикнул Глебка. — Двое их! В какой избе?
— Еще чего?
Занавеска опустилась, а когда Глебка снова постучал в раму, свет погас и тот же голос сказал в открытую форточку другого окна:
— Убирайся!.. Дробь у меня крупная — на волков!
Сжав в бессильной злости кулаки, Глебка посмотрел на торчавшее из форточки дуло ружья и отошел от избы.
Поблизости светившихся окон больше не было. Глебка припустился по деревенской улице туда, где виднелись еще два или три огонька. Он пересек переулок, круто спускавшийся к Неве, и наткнулся в темноте на сруб колодца. Над ним на толстой цепи висела большая металлическая бадья, прикрепленная к тонкому концу тяжелого деревянного журавля. Потерев ушибленное колено, Глебка помчался дальше и, добежав до освещенного окна, так стукнул в раму, что задребезжали стекла.
— Кто там? — раздался испуганный женский голос.
— Матросов ищу! — как можно солиднее ответил Глебка. — Не у вас два матроса остановились?
— Нет! — сказала женщина, не показываясь.
— А где?
— В нашей деревне чужих нету!
— Ты откуда знаешь?
Женщина была боязливая, но любила поболтать. К окну она так и не подошла — говорила издали: не то от стола, не то от печки.
— Как не знать-то? — услышал Глебка. — Всего два десятка дворов. Поросенок чихнет — и то все знают, у кого и от чего! А уж про матросиков!.. Всю бы ночь про них языки чесали!
Она еще говорила что-то, но Глебка отошел от окна. Он сразу поверил этой женщине и остановился на середине улицы совершенно растерянный.
Та ли это деревня, про которую говорили матросы? Надо же быть таким дураком, чтобы не спросить ее название!
Топтался Глебка в грязи на раскисшей дороге, а время шло. Что там с Глашей? Что с буксиром? Что она будет делать одна, если напором льда буксир оторвет от свай и понесет к городу? А что они вдвоем сделают, если Глебка вернется к Глаше?
Никогда он еще не чувствовал себя таким беспомощным, и это злило его. Стоит он на своей родной советской земле! Вокруг — дома, в них — советские люди! А рядом, в каких-нибудь трех верстах — логово мошенников. Глебка знает это и ничего не может сделать!
«Да как же это так! — с обидой думал он. — Да что я — очумел совсем! Здесь не уезд батьки Хмеля! Тут красный Питер! И наверняка в этих темных избах есть настоящие большевики, а я тычусь в окна, как щенок незрячий!»
Подхваченный какой-то окрыляющей уверенностью, Глебка понесся по улице назад, к перекрестку. По пути заметил завалившийся забор и выдернул из него кол потяжелее. Добежав до колодца, Глебка подпрыгнул, ухватился за цепь, пониже подтянул бадью и, как в колокол, ударил колом по звонкому металлическому боку.
По деревне полетел резкий призывный перезвон.
Глебка бил в бадью и видел, как в окнах зажигались огни, как внутри домов за занавесками заметались тени. Потом захлопали двери. Люди собирались в кучки и с топорами, с ружьями шли к колодцу, где набатным голосом гудела бадья.
Глебка сыпал частые удары и думал не о том, что скажет разбуженным людям. Он думал о тех промахах, которые совершил, когда пытался вдвоем с Глашей, ни к кому не обращаясь за помощью, найти Юрия и выручить его из беды. И сегодня он чуть не совершил ту же ошибку, забыв, что вокруг — народ.
А люди подходили все ближе, и чем больше их появлялось на улице, тем радостней и легче становилось Глебке. Он продолжал бить в бадью даже тогда, когда пять или шесть наспех одетых мужиков подошли совсем близко и остановились в нескольких шагах, хмуро разглядывая незнакомого звонаря, устроившего ночной переполох.
— Вот сатана! — выругался бородатый мужик с ружьем. — Мне чуть стекло не выбил, а теперь всю деревню всполошил!
— Кончай трезвон! — сказал другой с лиловым рубцом поперек лба и, ухватив Глебку за руку, выдернул кол. — Чего народ поднял?