Шрифт:
John Roderigo Dos Passos
MANHATTAN TRANSFER
Издательство Азбука®
Раздел первый
I. Паром у пристани
Три дикие чайки кружатся над разбитыми ящиками, над апельсинными корками, над гнилыми кочанами капусты, выглядывающими из-за расщепленных свай, зеленые волны пенятся под круглым носом, паром тормозит течение, громыхает, глотает взволнованную воду, скользит, медленно входит в гнездо. Жужжат лебедки, грохочут цепи. Ворота распахиваются, шаркают ноги, мужчины и женщины жмутся в деревянном, пропахшем навозом туннеле, тиская и толкая друг друга, как яблоки под прессом.
Держа корзину, точно ночную посудину, в отставленных руках, сиделка открыла дверь в большую, сухую, жаркую комнату с зелеными выцветшими стенами. В воздухе, пропитанном запахом спирта и йодоформа, дрожал мучительный, слабый, унылый крик. Он доносился из ряда корзин, висевших вдоль стены. Поставив свою корзину на пол, поджав губы, сиделка заглянула в нее. Новорожденный ребенок слабо копошился в вате, точно комок земляных червей.
На пароме пожилой мужчина играл на скрипке. У него было обезьянье лицо, стянутое все в одну сторону, и он отбивал такт носком потрескавшегося лакового башмака. Бэд Корпнинг сидел на перилах спиной к реке и наблюдал за ним. Ветерок играл его волосами, выбившимися из-под тесной кепки, и холодил потные виски. Его ноги были покрыты пузырями, усталость давила его свинцовой тяжестью, но, когда паром отошел от берега, вздымая ленивые, лепечущие волны, он сразу ощутил какой-то теплый, пронизывающий трепет.
– Скажите-ка, приятель, как далеко от пристани до города? – спросил он молодого человека в соломенной шляпе и полосатом галстуке, стоявшего рядом с ним.
Молодой человек перевел глаза с изношенных башмаков Бэда на красные кисти рук, свисавшие из потертых рукавов куртки, потом на пергаментную, индюшечью шею и встретил напряженный взгляд из-под изломанного козырька.
– Зависит от того, в какое место города вам нужно.
– Мне нужно на Бродвей, в центр, – туда, где можно достать работу.
– Пройдите один квартал на восток, сверните на Бродвей, прогуляйтесь как следует – может, что и найдете.
– Благодарю вас, сэр. Так и сделаю.
Скрипач обходил толпу с протянутой шляпой, ветер развевал пряди серых волос на его жалкой плешивой голове. Бэд увидел склоненное к нему лицо; глаза, точно две черные шпильки, пронизывали его.
– Нет ничего, – сказал он грубо и отвернулся, глядя на реку, сверкавшую, как лезвие ножа.
Гнилые сваи гнезда затрещали, когда паром стукнулся о них; загрохотали цепи, и толпа вынесла Бэда на берег. Он протиснулся между двумя вагонами с углем и вышел на пыльную улицу. Его колени дрожали. Он глубоко засунул руки в карманы.
На улице стоял фургон-ресторан. Он неуклюже сел на вращающийся стул и долго просматривал меню.
– Яичницу и чашку кофе.
– Перевернуть? – спросил рыжий буфетчик; он стоял за прилавком и вытирал передником мясистые, веснушчатые руки.
Бэд Корпнинг вздрогнул и выпрямился:
– Что?
– Я говорю – яйца перевернуть или вам простую глазунью?
– Да, конечно, переверните.
Бэд снова склонился над прилавком, обхватив голову руками.
– Видать, здорово устали, приятель, – сказал буфетчик, выпуская яйца в шипящий жир сковороды.
– Я нездешний. Сегодня утром я прошел пятнадцать миль.
Буфетчик свистнул сквозь зубы.
– Пришли в город искать работу, а?
Бэд кивнул.
Буфетчик шлепнул шипящую, подрумяненную яичницу на тарелку и пододвинул ее Бэду вместе с хлебом и маслом.
– Я вам кое-что посоветую, приятель. Совет даровой. Побрейтесь-ка, постригитесь и стряхните солому с платья, раньше чем отправитесь искать работу. Легче найдете. Тут с этим очень считаются.
– Я хороший работник, – промычал Бэд с набитым ртом.
– Да я так просто, – сказал рыжий буфетчик и отвернулся к плите.
Когда Эд Тэтчер поднимался по мраморной больничной лестнице, он весь дрожал. Запах лекарств перехватил ему дыхание. Женщина с накрахмаленным лицом смотрела на него из-за конторки. Он постарался придать своему голосу твердость:
– Скажите, пожалуйста, как чувствует себя миссис Тэтчер?
– Поднимитесь наверх.
– А все ли благополучно, мисс?
– Все узнаете у сиделки. Лестница налево, третий этаж, родильная палата.
Эд Тэтчер держал букет цветов, завернутый в зеленую восковую бумагу. Широкие ступеньки уходили у него из-под ног, он стукался носками сапог о медные палки, стягивавшие фибровую дорожку. Где-то захлопнулась дверь и оборвала придушенный крик. Он остановил проходившую сиделку:
– Я хотел бы видеть миссис Тэтчер.
– Идите, если вы знаете, где она.
– Ее куда-то перенесли.
– Тогда спросите у конторки в конце приемной.
Он закусил похолодевшие губы. В конце приемной краснолицая женщина смотрела на него, улыбаясь.
– Все прекрасно. Вы – счастливый отец прелестной девочки.
– Видите ли, это наш первый ребенок, а Сузи такая хрупкая… – пролепетал он, моргая.
– О, я понимаю, вы волнуетесь… Можете войти и побеседовать с ней, когда она проснется. Младенец родился два часа тому назад. Только не утомляйте роженицу.
Эд Тэтчер был маленький человек с двумя светлыми пучками усов, с водянистыми серыми глазами. Он схватил руку сиделки и потряс ее, обнажая в улыбке неровные желтые зубы.
– Понимаете, первый ребенок…
– Поздравляю, – сказала сиделка.
Ряды кроватей в желтом свете газа, тяжелый запах сбившихся простынь, лица – толстые, тонкие, желтые, белые. Вот она. Желтые волосы Сузи лежали прядями вокруг маленького бледного личика, казавшегося сморщенным. Он развернул розы и положил их на ночной столик. Он посмотрел в окно, и ему показалось, что он смотрит в воду. Деревья в садике были окутаны голубой паутиной. На авеню вспыхивали фонари, заливая зеленым сиянием кирпично-красные массивы домов; желоба и трубы врезались в небо, багровое, как мясо. Синие веки приподнялись.