Чтение онлайн

Бойтесь собственного воображения, иногда оно срывается со своих петель!

Прижав одной рукой острые лопатки, другой я хлопал собственным брючным ремнем по жестковатым, но еще вполне аппетитным ягодицам. Это было довольно интересно. Но распускаться здесь нельзя, воображение воображением, а контролировать себя необходимо. Может выдать блеск глаз. К окончанию первой серии вопросов и ответов я мысленно, соблюдая приличия и последовательность операций, уже одел девицу. Не пустишь же ее раздетой вдоль прохода. И только тогда самым елейным и интеллигентным тоном вынес вердикт:

«Я выпил бы стакан воды без газа и…» И тут, как у любого творческого человека, у меня в сознании возник экспромт. Можно было добавить: «…белого вина и баночку пива». Здесь бы, конечно, у Марины иронически дрогнула бровь, и она для себя расшифровала: «Наш скобарь, постсоветский, кобенится, чтоб побольше ухватить на халяву». Это было бы слишком простым окончанием. Интеллектуальные развлечения дороже материальных выгод. Поэтому, похоронив пришедший на ум скандальный вариант, я завершаю барственно: «…с долькой лимона». Лимон в любом контексте звучит элегантно.

Продолжая удерживать внимание Марины, успеваю бросить взгляд на другую бортпроводницу, внимательно прислушивающуюся к диалогу с ее товаркой.

Это были вышколенные девушки и знали, что в таких случаях следует делать. Совершенно спокойно наливая что-то одной рукой из бутылки пассажиру в соседнем ряду, она другой уже жмет на кнопку экстренного вызова, расположенную над головой. Сейчас явится подкрепление. Кто это будет – второй пилот, командир корабля или старшая стюардесса? Ничего страшного, конечно, не произойдет. Это как объявление маневров вблизи территориальных вод противника. Я уже протянул руку за пластмассовым стаканчиком с водой, в которой плавала скудная долька лимона, как распахивается шторка, отделяющая один салон от другого, и сразу же я оказываюсь выключенным из придуманной мною игры. Так не могло бы случиться в романе, потому что романному пространству претит случайность и внезапность. «Вдруг» свидетельствует о дурном вкусе автора, но в жизни случается.

Она совсем не изменилась, тот же овал лица, та же фигура, волосы, откинутые со лба, интересно – по-прежнему ли видна крошечная голубая жилка у правого виска? Эта жилка своей детской наивностью как бы контрастировала с совершенной хрупкой красотой молодой женщины. А что же сердце так стукнуло и тяжело задвигалось за грудиной? Плохой признак, здоровый человек не должен чувствовать своего сердца. Почему я не увидел ее при посадке? Это не могла быть она! Наташа, моя студентка. Но это ее глаза, прозрачно голубые, будто еле удерживаемые той тончайшей пленочкой, которая и заключает в себе зыбкое тело глаза. Прошло уже столько лет! Что же случилось в ее судьбе?

Здесь опять по закону романистики должны возникнуть длинные и подробные воспоминания. Они возникнут, но позже. Воспоминания, в отличие от фраз и слов, мгновенно проносятся в сознании. «Картинка» уже появилась. Десять лет назад, в разгар безобразного периода нового смутного времени, который в России был назван «перестройкой», мы встретились с нею в Германии, в которую я лечу сейчас.

Она тут же меня узнала. Не дрогнула бровью, не облизала губы – это все было бы в кино, это киноштучки, – но в глазах что-то заметалось, будто развели диафрагму и из зрачков полился совсем другой свет. Теперь всё зависит только от нее. Я ничего не забыл, и тепло её плеча – под моей ладонью. Сейчас она подойдет ближе, и я узнаю, так же ли бьется голубая жилочка на виске. Но сколько сдержанности, сколько внутренней уверенности. Замужем или нет?

Тогда Саломея пела во Франкфурте, а я поехал в Кельн навестить старого приятеля слависта. Мы сидели с Гюнтером в его кабинете, сплошь заставленном стеллажами с книгами на русском языке. Удивительная коллекция, и где только он их отыскивает, эти книги, о которых я-то уж должен был бы знать. И всё книги с каким-то подтекстом, каких-то неизвестных диссидентствующих авторов. Но в то время пресловутая «перестройка» гуляла уже вовсю, я покупал меньше книг, а заработки Саломеи вот-вот должны были прекратиться.

Во Франкфурте я не остался, чтобы не видеть задыхающейся после первого акта Саломеи, чтобы не отпаивать ее теплым молоком. Она женщина крепкая, и я давно заметил, что, когда она одна, без меня, без помощи, из всех ситуаций она выходит быстрее и легче.

Мы сидели с Гюнтером и вели бессмысленную беседу о том, чем все это закончится. Любил ли Гюнтер Россию? По крайней мере, знал. Знал по лагерям для военнопленных и по тем клочкам жизни, которые мог наблюдать строительный рабочий. Прелестная возможность изучить чужой язык. Теперь его уже нет, он умер и похоронен на своем протестантском кладбище под скромной плитой, и мне некому больше писать письма. У нас в России, в наших кругах, у всех на языке был его словарь русской литературы, в котором он первым осмелился сказать всё, что думал о современной ему советской партийной литературе. А может быть, мстил через литературу, может быть всё это писал восемнадцатилетний военнопленный? Это был отстрел мастодонтов, в известной мере справедливый…

Скорее всего, не замужем. Зачем тогда работа? У нее, наверное, теперь двойное гражданство. Тогда, в прошлый раз, я ей сказал: ни в коем случае не возвращайся в Россию, тебя убьют. Она, как мне писал Гюнтер, воспользовалась моим советом и исчезла, растворилась. Оставалась в Европе или уезжала в Америку? А когда я перестал ее искать, вернулась? Ну что ж, современный роман это уже на протяжении столетия роман пожилого мужчины и молодой девушки…

Мы сидели с Гюнтером и спорили о писателе Леониде Бородине, которого тогда только что освободили. Вот уж действительно безгрешный человек, на его биографии ни одного пятнышка. Допустим, говорил я, он боролся с ненавистным ему режимом, а следователь, который его допрашивал, сочувствуя подследственному, этот режим защищал. Кто был прав? Мне-то лично было видно еще тогда, что, разрушая режим, но не имея определенной альтернативы, мы разрушаем и Россию, ту большую, которая называлась Советским Союзом. Где Советский Союз нынче и где Россия? Гюнтер, как и многие мыслящие потомственные интеллигенты, всё знал, а я всё чувствовал. Боюсь, что мое чувствование оказалось более верным, чем разум покойного теперь Гюнтера. Мы сидели и говорили, поезд во Франкфурт уходил поздно вечером, наш кофе остыл, и вдруг – вот оно это проклятое и ненавистное мне «вдруг», с которым я так борюсь, но определенно без него роман не существует – раздался стук в дверь, и вошла она. Она только взглянула на меня, а я уже понял, что попался, мышеловка захлопнулась!

Обычное дело – студентка-дипломница, стажерка из Москвы, пришла к профессору за отзывом на свою работу. Тогда я даже не понял: немка ли, русская ли? Гюнтер нас представил: «Это твоя соотечественница». И тут она сказала: «Я слушала на первом курсе ваши лекции переводчикам, профессор». Я вспомнил, как приглашенным доцентом, еще кандидатом наук, читал литературоведение в институте военных переводчиков. Значит, среди нескольких девушек на первом курсе была и она. Почему же тогда я ее не заметил, не запомнил?!

Что мы любим в женщинах? Продолжение собственного рода и собственных безумств? Те минуты близости, когда мир замыкается на соединении двух и, кроме этих двух, ничего в это мгновение в мире не существует? Из двух незавершенных фрагментов, из материала возникает бытие. Но страсть – это дело молодое. Что я люблю в Саломее? Её известность, злобный разрушительный характер, терпение, её стойкость и прямоту, её густой, как патока, голос? Мы любим всю совокупность черт и каждый недостаток, в котором видим только прелесть. Это как бы дрожание небесных струн, в кое мы вступаем со своей мужской растерянностью. Любя, мы оказываемся в другой физической среде. Так, вступая в море, человек приобретает легкость и другую свободу движений.