Чтение онлайн

Слуги помогли мусульманину спуститься с кресла; когда он встал на ноги, всем показалось, что его немного пошатывает. Инцидент с портретом Гонзага был уже забыт.

Раскланявшись с королем и его гостями, Сулхам удалился в свою палатку, где немедленно протрезвел. Через дырку в полотнище он внимательно наблюдал за Филиппом Мантуанским, принцем Гонзага, и его глаза засветились ненавистью.

На то были особые причины: прежний горбун из Золотого дома возродился в другом обличье, и тем хуже для того, кто не смог его узнать! Несмотря на искусно втянутый в горло язык, горбун вовсе не был немым, и в своей палатке он вполголоса разговаривал сам с собой. Турок Сулхам, мастер ножниц и бумаги, был не кем иным, как графом Анри де Лагардером!

На следующий день во всем Мадриде только и было разговоров, что о знаменитых силуэтах, и тех, кому посчастливилось их иметь, осаждали многочисленные знакомые, желавшие убедиться, что вся эта история не была выдумкой.

Мелкие дворяне и буржуа злились на то, что их не пускали во дворец, и шли на всяческие уловки, чтобы проникнуть туда.

Молва сделала свое дело, и страсти разгорелись настолько, что к полудню те, кто имел право беспрепятственно входить в Алькасар, позабыв о сиесте, отправились во дворец и появились там намного раньше обычного.

Велико же было их разочарование, когда у входа им сообщили, что Сулхама нет на месте, так как турок ушел прогуляться.

С пикой в руке, с саблей на боку, оставив свои ножницы в палатке, он бродил по улицам как человек, впервые увидевший большой город.

Нет нужды говорить о том, что его необычный наряд привлек к нему кучу детворы и праздношатающейся публики; правда, и те и другие держались от него на некотором расстоянии: первые – из страха, а вторые – не желая даже случайно коснуться неверного. Это последнее обстоятельство объясняется непримиримостью испанского народа в вопросах религии, и нет ничего удивительного, что некоторые старушки осеняли себя крестным знамением при виде чужеземца.

Турок, впрочем, делал вид, что любопытные его вовсе не занимают.

Было замечено, что он останавливался главным образом перед домами грандов, выясняя у альгвазилов с помощью жестов имена и положение обитателей этих домов.

Полицейские спешили удовлетворить любопытство этого пришельца, которого городские жители уже окрестили «колдуном из Франции».

На самом деле Сулхаму очень хотелось отыскать резиденцию Гонзага, но он не мог спросить, где она находится, из опасения выдать и себя, и весь свой замысел. Поэтому ему оставалось положиться на случай, который привел бы его к особняку принца.

Сопровождавшая его толпа отнюдь не выказывала ему враждебности, а альгвазилы, со своей стороны, получили приказ не только пропускать его повсюду, но и защитить в случае необходимости. Предосторожность, впрочем, излишняя, ибо народ узнал, что турку благоволит сам король. Из уст в уста передавалась выдумка о том, что он будто бы раздавал милостыню всем нищим, которых встречал на своем пути, и что это был не кто иной, как сам добрый самаритянин, который воскрес для того, чтобы совершать великие чудеса.

… Вот уже более трех часов бродил Сулхам по городу, не находя того, что искал, и нимало этим не беспокоясь, так как впереди у него была еще целая неделя.

Он как раз собирался возвращаться во дворец, когда его повстречала герцогиня де ла Сиудад, которая приказала остановить свою карету и знаками пригласила его подойти.

– Я тебя встретила, я тебя и похищаю, – сказала она. – Уже больше двух часов, по меньшей мере, сто человек ждут тебя в Алькасаре. Ты знаешь, что вчера за обедом у короля я получила только свой бумажный портрет, а хотела бы его иметь и из атласа. Было бы любезно с твоей стороны, Сулхам, если бы ты поехал со мной ко мне домой, а потом я отправлю тебя во дворец; мы бы, таким образом, ловко подшутили над теми, кто тебя там ждет не дождется.

Герцогиня славилась своей красотой, и ее очень любил простой народ, который ценил в ней великодушие и щедрость. Каково же было изумление толпы, наблюдавшей, как эта гордая аристократка пытается расположить к себе мусульманина. Может ли мужчина – даже если он горбатый, немой и колченогий турок – устоять перед улыбкой красивой женщины? Сулхам, во всяком случае, не смог. Галантно поцеловав прелестные пальчики герцогини, он принял ее предложение, ловко взобрался на подножку и с удобством расположился на мягких подушках кареты. Впрочем, оказанную ему честь он оценил, так как, закончив портрет госпожи де ла Сиудад (весьма, кстати сказать, удачный), он решительно отказался взять шелковый кошелек, который она ему предложила.

– В таком случае, – сказала она, – оставь себе золотые ножницы, которыми ты только что пользовался. Я так хочу!

Возвращение в Алькасар в карете герцогини вызвало негодующие женские вопли: ведь многие, как мы знаем, ожидали турка вот уже несколько часов:

– Герцогиня похитила Сулхама!

– Какое коварство!

– Она нам за это ответит!

– Уж не влюбилась ли она в этого безобразного горбуна?

– После такого безрассудства герцог обязан примерно наказать жену!

– Он должен показать характер!

В дамах, разумеется, говорила досада на герцогиню, которая так ловко провела их; в душе же ни одна из этих насмешниц не сомневалась в целомудрии госпожи де ла Сиудад, а турок был слишком некрасив для роли Дон Жуана.

Между тем день подходил к концу, и Сулхам понял, что ему не успеть увековечить даже самых нетерпеливых дам, поэтому он ясно дал им понять, что ждет их на следующее утро. Положительно, этот странный турок возомнил себя важным господином, который вправе опаздывать и даже отменять назначенные встречи. Однако дамы решили не выказывать своего раздражения и покорно отметились на грифельных дощечках, которые одна из них и иручила мусульманину.

Что же до сеньоров, пребывавших в ожидании, то, хотя им не посулили вообще ничего, они держались вежливо и тихо разошлись.

В течение нескольких дней художник чередовал свои прогулки с длительными сеансами, на которые являлись знатные дамы, желавшие позировать ему. Поскольку он не назначал никаких цен, каждая старалась отличиться, чтобы не запятнать свое имя скаредностью, и горбун клал себе в карман приличные суммы, большую часть которых раздавал потом мадридским калекам. Eго милосердие и покровительство короля, который ежевечерне приглашал турка в залы Алькасара, упрочили добрую репутацию этого необыкновенного человека, которого теперь знали повсюду – и в роскошных дворцах, и в убогих жилищах.