Чтение онлайн

– Не помнил, потому что пьян был в стельку, – перебил его Александр, – но это неважно. До того вечера ни Штыка, ни девушки ты не знал?

– Девушку нет, а Штык ко мне приходил… – И народный избранник поведал журналисту и бывшему оперу о неудачном визите Альберта Викторовича и о том, чем он закончился.

– Ясненько, – подвел итог Марков, – больше, говоришь, Штык тебя не беспокоил?

– Нет! – замотал головой Онищенко.

– За что он хотел тебя подставить? – в упор спросил Марков.

– Подставить?.. Вы имеете в виду эти фотографии?.. – ошарашенно спросил депутат.

– Фотографии должны были быть несколько другие, – бывший опер рассказал о подслушанном Эдиком у коттеджа разговоре, затем изложил свою версию дальнейшего развития событий, – так что Александр развел руками, – та ночь должна была закончиться в любом случае трупом. И если девушке удалось избежать приготовленной ей Штыком участи, то вы все-таки нарвались.

Переходя на «вы», Александр несколько смягчил тон, ожидая ответной реакции от депутата. И он ее дождался. Глаза народного избранника загорелись праведным гневом, вылившимся на голову коллеги, познакомившего его с несчастной девушкой.

Онищенко проговорил много нелестного в его адрес. Что касается второго участника ночного разговора, подслушанного фотографом, тот только пожимал плечами.

Марков коротко кивнул Евгению, как бы говоря, что разговор окончен. Большего от основательно вспотевшего здоровяка-депутата добиться было нельзя.

– На прощание скажу вам, что лучше всего вам будет позвонить по этому телефону и рассказать все то, что изложили нам, подполковнику Горюнову. А вот чего я не советую вам делать, так это звонить Штыку и сообщать о нашем визите. Это может стоить вам жизни. И помните, что я вам сказал насчет газет и телевидения. – Закончив наставление, Марков поднялся со стула, коротко бросил Евгению: – Пошли!

– Помните, вы обещали ничего никому не говорить! – робко то ли спросил, то ли потребовал от уходящего Онищенко.

– Ничего подобного я не обещал, – отрезал Александр, – я обещал вам обратное: что если бы вы оказались глупее, чем есть на самом дела, то мы, наоборот, напечатали бы в газете и сообщили Лимону-старшему о вашем пьяном разгуле в ту памятную для вас ночь.

– Но вы… – Петр Егорович поднялся из-за стола, молитвенно сложив руки.

– Лимону я звонить не буду, а насчет остального в основном зависит от тебя. Понял? Ну вот и отлично. Пошли отсюда, – опять бросил он Евгению и вышел за дверь, больше не обращая внимания на хозяина кабинета. Его товарищ последовал за ним, оставив подавленного чиновника наедине с самим собой.

Отдышавшись и вытерев платком потную лысину, он нажал селектор, вызвав секретаршу.

– Да, Петр Егорович, – робко спросила та, прикрыв за собой дверь.

– Меня сегодня ни для кого нет! – рявкнул он, и испуганная девушка, пробормотав повторно: «Да, Петр Егорович», выскочила за дверь.

Оставшись один, Онищенко достал из холодильника, встроенного за шкафом, початую бутылку водки, налил стакан и выпил его как воду. Выдохнул, скривив рот. После этой процедуры он поискал глазами, чем бы закусить, и не найдя, вновь открыл холодильник. Достал полуторалитровую пластмассовую бутылку с кока-колой и запил прямо из горлышка. Поставив ее на стол, рядом с остатками водки, Онищенко снова уселся на свое место. Давая выход эмоциям, со всего маху саданул кулаком по столу. Затем схватился обеими руками за голову, раскачивая ею из стороны в сторону.

Когда они покинули желто-коричневое здание, в котором размещалось районное управление по делам государственного имущества, оба невольно улыбнулись. Закуривая, мужчины остановились на крыльце.

– Дай мне твою трубку, – глубоко затягиваясь, попросил журналиста Марков.

– Лере хочешь позвонить? – передавая ему телефон, спросил Соколов.

– И ей тоже, – по своему обыкновению усмехнувшись, ответил его товарищ.

– Кому же еще? – полюбопытствовал журналист.

– Как ты думаешь, что сейчас этот гребаный петух делать будет? – вместо ответа, повернувшись к журналисту и весело глядя на него, спросил бывший офицер угрозыска.

– Ну, не знаю, отходить от общения с тобой будет.

– Я тебе скажу, что он делать будет, – ткнув трубкой в грудь Евгения, Марков принялся предрекать действия народного избранника. – Во-первых, действительно успокоится. А во-вторых, когда у него это получится, он бросится звонить владельцу «100 удовольствий», плюнув на все мои советы.

– Почему? – заинтересовавшись, задал еще один вопрос Соколов.

– Потому что Штыка он сейчас боится меньше, чем нас. Он видит в нем пока сообщника, который до этого уже один раз помог ему выпутаться из дерьмового положения, а мы вроде как опять хотим его туда засунуть. Думать логически он не будет. В этом я уверен на сто процентов. А едва он расскажет Штыку о нашем визите, как тот скорее всего примет решение избавиться и от нас, и от Онищенко. Он для Штыка такая же угроза, как и тот для него. Чуешь?

– Чую, – понятливо кивнул головой журналист.

– Наша задача – этого не допустить. И единственный способ, который я вижу, так это известить Антона Петровича о местонахождении интересующей его личности, то бишь Онищенко Петра Егоровича.

После столь подробного объяснения он набрал служебный номер подполковника. Трубку долго никто не брал.

– Вот невезуха! – в сердцах Марков прибавил к своей реплике еще крепкое выражение, затем опять набрал номер. Результат оказался тот же. – Ладно, что делать! Не охранять же его до вечера! – передавая трубку владельцу, Александр не спеша спустился со ступенек и зашагал к машине. Соколов не отставал.

– Куда теперь? – поинтересовался он у Маркова, севшего на свое место за руль.

Поедем полюбуемся на тот склад продовольственных товаров, за который так рьяно сражался Штык. Чует мое сердечко, не просто так пер он на народного избранника, как танк на вражеский окоп.

Лихо крутанув баранку, он выехал на мост через железнодорожный переезд, и они покатили в сторону Елшанки, где и находился вышеозначенный объект.

– Смотри, как ты думаешь: что это такое? – Марков-старший кивнул в сторону приземистого сооружения, недавно выкрашенного в желтый цвет. Двухэтажное здание было обнесено бетонным забором, по верхнему краю которого в два ряда бежала колючая проволока.