Чтение онлайн

Кроме того, он знал, что, когда дело доходило до дела, он мог положиться на Сигмунда. Когда ему действительно нужен был друг, Сигмунд оказывался рядом. Он мог оказаться рядом самоуверенным и высокомерным, но он был рядом и пытался помочь, чем мог. Чем больше Маркус думал о Сигмунде, тем больше он радовался, что тот его друг. И теперь он даже смутился, потому что чуть было не отказал лучшему другу в такой маленькой услуге — несколько часов побыть в роли маленького итальянского шеф-повара.

В дверь позвонили. Маркус оставался на кухне, считая, что Сигмунд сам откроет, ведь хозяином был в этот момент он, но когда позвонили второй раз, Маркус зашел в гостиную. Она была пустой. Звонок раздался в третий раз, и он вышел в коридор.

— Я на горшке! — крикнул Сигмунд из ванной комнаты. — Открой дверь.

— А что мне сказать?

— Buona sera! — опять крикнул Сигмунд. — Это значит «Добрый вечер».

Маркус пошел к входной двери и открыл.

— Buona, — начал он.

Больше он ничего не говорил. От вида Робин он потерял голос. Она была маленького роста, худенькая, с высокими скулами, длинными черным волосами, в черных брюках, черном свитере и черной куртке. В одной брови у нее был пирсинг. Еще до того, как она улыбнулась, он знал, насколько белыми окажутся ее зубы.

— Это ты — гений? — спросила она.

— Sera, — закончил Маркус и уставился на пирсинг.

Когда он встречал людей с кольцом в носу или в брови, он часто испытывал необъяснимое желание потянуть за колечко. Но сейчас такого желания не возникло. Он только таращился на кольцо и пытался понять, где видел его раньше.

— Ну да, — сказала она, — Эйвинд Хелльстрём рассказывал, что ты не говоришь по-норвежски.

— Mamma mia! — сказал Маркус и помог ей снять куртку. Он уже заранее знал, что на левом плече у нее татуировка в виде бабочки.

Он повесил куртку на крючок.

— Mamma mia! — повторил он.

— Мамма мия тоже! — ответила Робин и улыбнулась ему.

Маркус чувствовал, что сейчас больше нечего сказать. Тем более что он не говорил по-норвежски. Интересно, как долго Сигмунд собирается сидеть на горшке? У него, что, разболелся живот как раз перед обедом из девяти блюд? По крайней мере будет меньше посуды. Только он собрался сказать «Mamma mia» в третий раз, из ванной вышел Сигмунд.

— Привет, — сказал он, — я… — Он остановился посреди предложения.

— Я — Робин, — сказала Робин, — а ты?

— Эйвинд, — ответил Сигмунд, — Хелльстрём. Я думал, ты — парень.

— А я думала, ты — девушка, — сказала Робин.

— Так и есть, — заметил Сигмунд, — только наоборот.

Робин засмеялась.

— А этот милый маленький мальчик в большом колпаке и есть повар? — поинтересовалась она.

— Да, — ответил Сигмунд, — это Джулио Иглесиас.

— Шутишь, — сказала Робин.

— Я никогда не шучу, — возразил Сигмунд.

— Иглесиас — это испанская фамилия.

Сигмунд кивнул:

— Его дедушка из Барселоны.

— Buona sera, — сказал Маркус и пошел на кухню.

Сигмунд поставил еду в ряд на скамейке в кухне. На всякий случай он пронумеровал разные блюда и положил дополнительную записку с названием у каждого блюда. Маркус быстро нашел брускетту, взял один кусочек хлеба, положил себе на тарелку, сел у стола и начал есть. Он обещал Сигмунду подождать подавать первое блюдо, чтобы они с Робином могли друг друга слегка пощупать, как выразился Сигмунд. Маркус ничего не имел против. В сущности, ему нравилось побыть немного одному и расслабиться. Сигмунд говорил очень много, и Маркусу было приятно бывать иногда в покое.

Он попробовал кусочек брускетты. Вполне съедобно, только что-то не так… Нет, наверно, ему просто показалось. В Италии, вероятно, любили брускетту, именно такую… как бы сказать… особенную. Он запил ее стаканом воды из-под крана. Помогло. Потом он откинулся на стуле и попытался вспомнить, где видел Робин раньше. Конечно, на самом деле ее зовут вовсе не Робин. Может, он вспомнит, когда узнает, как ее зовут по-настоящему. Но по большому счету, это не имело значения. Важно было то, и это мучило его, что он даже не подумал — красивая она или нет. Еще три месяца назад он бы влюбился с первого взгляда. В этом он был уверен. Маркус даже подозревал, что он и былв нее влюблен, когда видел ее прошлый раз, а теперь даже не мог вспомнить, кто она. Ужасно. Маркус твердо считал, что вовсю входит в период полового созревания. Обычно мальчишки в этот период влюбляются очень часто. Так с ним и было поначалу, но теперь все поменялось. Чем больше он созревал, тем меньше влюблялся. Да еще и память начала отказывать. Он даже не мог вспомнить имени девчонки, в которую когда-то был влюблен. «Синдром хронической любовной опустошенности», как сказал Сигмунд. О нет! Все было гораздо хуже. Он не входил в период полового созревания. И даже не выходил из него. Он просто-напросто старел. Он вовсю входил в период старения. В возрасте четырнадцати лет! Он встал и налил еще воды из-под крана. «Одиночество мне не на пользу, — подумал Маркус. — Я не могу управлять собственными мыслями». Он сел и попытался думать о чем-нибудь другом. «Интересно, как там папа? Когда он вернется домой, я приготовлю ему яичницу с беконом, поджарю хлеб, мы будем играть в шашки и…»

— Джулио!

Сигмунд стоял в дверях и строго на него смотрел.

— Ты не собираешься подавать обед? — прошептал он и опять исчез в гостиной.

Там настроение достигло вершины. Сигмунд, очевидно, пережил первое потрясение от того, что Робин оказался девчонкой, и теперь беседовал с присущей ему элегантностью.

— Ага. Вот идет Джулио с первым блюдом. Честно сказать, я с нетерпением предвкушаю, что же он нам сегодня приготовил.

— Брускетта! — объявил Маркус и поставил еду на стол.

Сигмунд обреченно взмахнул руками.

— Джулио — отличный повар, но плохой официант, — объяснил он, — придется брать самим.

Он строго посмотрел на Маркуса, который толком не знал, что делать. Если он вдруг начнет подавать еду на тарелки, он признается, что понимает по-норвежски. Если он оставит все как есть, то окажется плохим официантом, а этого он не хотел. Он попытался избрать средний путь: вежливо улыбнулся Робин и кивнул в сторону еды. Колпак чуть было не свалился, но он схватил его в последнюю секунду и снова улыбнулся. Может быть, немного криво, но по крайней мере получилось подобие улыбки.

— Джулио, как большинство гениев, — объяснял Сигмунд, — творит чудеса с кастрюлями, а в жизни — ужасно неуклюжий.

— Нехорошо так говорить, Эйвинд. Это невежливо, — сказала Робин и с извинением покачала головой в сторону Маркуса.

— Все равно, что я говорю. Он не понимает ни слова, — сказал Сигмунд и, очень довольный собой, потрепал Маркуса по щеке: — Правда, моя маленькая обезьянка?

Маркус почувствовал, как щеки распаляются, но в то же время он испытывал гордость. Очевидно, Сигмунд настолько полагался на него, что не боялся немного пошутить за его счет.