Мармион
Шрифт:
Святым на острове прослыл
Седой анахорет.
Перед столом стояли двое,
Одною связаны судьбою.
Из этих грешных душ одна
Интересует нас… Она?
Да, плащ и пажеский камзол
Не выдавали слабый пол…
Большой берет на лбу высоком, Колет, расшитый серебром,
И Мармиона черный сокол
Парит на поле голубом.
Вот приоресса знак дает
Монаху-палачу, и тот
Снял с грешницы берет —
И вдруг, рассыпавшись, упал
Волос роскошных светлый вал,
Полузакрыв колет.
И был любой из судей прав,
В ней Констанс Беверли узнав.
Сестра из Фонтевро, она
В реестры мертвых включена
Давным-давно: прощенья нет
Сестре, нарушившей обет!
21
Стояла у стены она —
Прекрасных локонов волна
Клубилась за кольцом кольцо,
Но бледное ее лицо
Хранило строгость и покой,
Светилось твердостью такой,
Что, если б не движенье глаз, Не вздох, — казалась бы сейчас
Она не женщиной живой, —
Скорей, фигурой восковой!
Так пред судом была она
Тиха, прекрасна и бледна.
Другой был (грязная душа!)
Подвластен страху одному.
Такому совесть ни к чему.
Такой готов за полгроша
Убить, кого велят ему.
В нем над скотиною вовек
Не подымался человек.
Такие — клад для сатаны,
Им угрызенья не страшны,
Не призрак им внушает страх —Страх смерти, вот что в их сердцах
Царит! Там чувствам места нет!
Был в рясу негодяй одет,
Он плакал, он стенал и выл,
Он, корчась на полу, молил
Судей и ползал пред столом,
Как пес под егерским кнутом.
А дева, стоя у стола,
Без слез судьбу свою ждала.
23
Как он вопит! И как бледна
В молчанье мертвенном она!
На темной плоскости стены
Две ниши узкие видны,
И в каждой — скудная еда:
Пучки кореньев, хлеб, вода…
Кому пришлось туда войти,
Тому обратно нет пути!
У каждой ниши встал монах,
Как страж недвижный на часах, В бенедиктинском клобуке,
С чадящим факелом в руке.
И, отражаясь от стены,
Бьют в ниши тусклые лучи,
В багровой полутьме видны
Лопатки, известь, кирпичи…
Обычно этих палачей
Искала церковь меж людей,
Которых в келью привела
Дорога зависти и зла,
Кто ненавидел род людской,
Или хотел епитимьёй
Смыть преступленья след,
И дело черное свершал,
Как церкви преданный вассал,
И отпущенье получал
За грех минувших лет,
Когда во славу всех святых,
Убив остатки чувств своих,
Он шел, куда вели его,
Не зная, как и для чего.
25
И вот встает слепой аббат,
Чтобы сказать о том,
Что судьи грешников велят
Замуровать живьем.
Но та, кого должны казнить,
Пытается заговорить.
Собрав остатки сил, она
Старается, как мел, бледна,
Дрожь искаженных губ сдержать
И слово внятное сказать.
И дважды с этих уст немых
Сорвался голос и затих.
И дважды в тишине глухой
Был слабо слышен за стеной
Набег валов морских
(Хотя бурлящая волна
И в бурю не всегда слышна
Сквозь толщу стен глухих).
26
Но наконец зажегся взгляд,
И губы больше не дрожат,
И вспыхнул на щеках
Больной рассвет, совсем как тот, Что озаряет Чевиот,
Пылая на холмах.
И голос из последних сил
Молчанья стену проломил,
Звуча, как в пустоте,
И страшно было наблюдать
Такой решимости печать
На хрупкой красоте!
27
«Я милосердия не жду
И обращаюсь я к суду
Совсем не потому —
Мне и молитвы не нужны,
И отпущенья не важны.
Мой грех искупит хлад стены,
А мессы — ни к чему…
Меня молил мой лживый друг
Забыть про келью и клобук.
И вот три года каждый день
Я паж его, рабыня, тень,
Забыв о гордости своей,
Седлала для него коней!
Я для него пренебрегла
Всем, чем могла и не могла,
Я даже душу предала —
И вот награда! Лицемер
Решил, что Клара Глостер Клер
Прекрасней, и тогда на ней
Он (ради замков и полей)
Жениться вздумал и забыл,
Что прежде Констанс так любил!
Но стар, как мир, рассказ такой.
Распоряжайся я судьбой —
Я никогда бы не прочла
Страницу горькую о той,
Что предана, как я, была
За мусор золотой.
Король любимца ободрял,
На Клару тщетно предъявлял
Свои права жених.
Перчатку бросил Мармион:
Жених в измене обвинен —
Пусть Бог рассудит их!
Но кто же прав?
И клятвы дав,
Садятся в седла, копья взяв —Бой краток и жесток,
И по толпе прошло, как шквал: Де Вильтон пал, де Вильтон пал!
За Мармиона Бог!
Скажите вы, вы, кто твердит,
Что суд небесный охранит
Невинного в бою,
Как правого покинул Бог,
Как даровать победу мог