Мародер
Шрифт:
– Первый раз слышу, что пиллиджер не нарушает законы.
– Да, не нарушаю, – отрезал я и непримиримо посмотрел ему в глаза. Темные, мутные, с белесой слизью в уголках век. – По закону улицу переходят на зеленый свет, а на красный свет переходить запрещено. Я же перехожу улицу, когда на ней нет машин.
– Он еще и философ… – фыркнул Воронцов, но взгляд отвел.
– Так что такое хроноадаптация? – переспросил я.
– А вы за собой ничего не замечаете? – удивился таймстебль, и ехидная улыбка вновь заиграла на его губах. Мерзкие все-таки созданья, постанты… Неужели и обезьяны были такого же мнения о первых людях, как я о постантах?
– Что я должен замечать?
Воронцов довольно хихикнул. Гаденько у него получилось: будто жаба квакнула, и слюна брызнула.
– А вы, Егор, на свои руки посмотрите.
Я начал заводиться.
– А что мои руки? – Я повертел ладони перед глазами, положил на стол. – Руки как руки…
И тут я увидел, на что намекал таймстебль, – мои ладони не светились флуктуационным следом. Я уже привык, что тело, прикрытое межвременной тенью, не светилось из-под одежды, но почему не светились открытые ладони?
– Бывают случаи, когда хронер настолько вживается в чуждый ему временной континуум, что начинается хроноадаптация, – проговорил Воронцов. – Странно, что это происходит именно с вами… Хотя, если подумать, может, так и должно быть?
– Что должно быть? – хмуро поинтересовался я.
– То, чего не миновать! – внезапно развеселился таймстебль и этим окончательно испортил мне настроение. Что это они с Ваней-«небожителем» меня загадками кормят?
– И как к этому относятся в службе стабилизации? – хмуро поинтересовался я.
– А как, по-вашему, мы должны относиться к хроноадаптации, если она не нарушает целостности потока времени, а, наоборот, сглаживает флуктуационный след хронера до нулевой отметки?
– Неужели никак?
– Именно! – расцвел Воронцов неискренней улыбкой, и я насторожился. Очень хотелось послать его подальше, но вовремя одумался. Взял шпажку и принялся сосредоточенно жевать. Люля-кебаб был уже холодным, и бараний жир неприятно застывал на губах, будто слизь с пальца постанта.
– В таком случае, что вас ко мне привело? – спросил я, тщательно промокая рот салфеткой. Почему-то казалось, что жир скопился в уголках губ, как слизь в закисших глазах таймстебля.
– Эх, Егор Николаевич, Егор Николаевич… – притворно вздохнул он. – Я надеялся, вы человек разумный…
– Я не только разумный, но и умный, – небрежно отбрил я, отодвинул тарелку с остывшим люля-кебабом и вылил в бокал остатки пива. – И не стесняюсь это показывать.
– Не сказал бы, – категорически не согласился Воронцов жестким тоном, почувствовав, что я перехватываю инициативу.
– Это еще почему? – прищурился я и отхлебнул из бокала.
– Пока вы были обыкновенным пиллиджером, то вели себя тише воды, ниже травы. Образец законопослушного хронера, хоть иконы рисуй…
– А сейчас, выходит, не обыкновенный? – вставил я.
Таймстебль посмотрел на меня холодным, долгим взглядом, и я почувствовал, что он готов удавить меня, если бы не… Если бы что? Знать бы, чего именно они все от меня хотят, тогда бы я… И что бы тогда я? Замкнутый круг.
– А сейчас вы напоминаете самоубийцу. Перестали отслеживать текущие события, корректировать свои действия в соответствии с законами службы стабилизации, лезете на рожон…
– Не понял?! – вновь перебил я. – Что значит – не корректирую свои действия? По-моему, настолько корректирую, что, как сами изволили заметить, на меня снизошла благодать… То есть хроноадаптация.
Я смотрел на таймстебля с ехидным прищуром, чувствовал, как внутри у него кипит, но внешне он не подавал признаков раздражения.
Воронцов не ответил на мой вопрос и тихо, вкрадчиво, будто не упрекал, а журил, спросил:
– Зачем вы ввязываетесь в склоку с местным криминалитетом?
– Каким еще криминалитетом?
– Этим, – кивнул Воронцов в сторону избушки с курьими ногами.
Я посмотрел. В открытом окне маячил Оганез, но глядел он не в нашу сторону, а в сторону двери, будто разговаривал с кем-то вошедшим в избушку.
– Считаете, они опасны? – понизил я голос, но в то же время постарался придать тону издевательские интонации.
Воронцов хмыкнул и покачал головой. Трудно ему давалось самообладание, но срываться на мне он почему-то не хотел.
– Вы хорошо рассмотрели Оганеза?
– А что на него смотреть? Что я, поваров не видел?
– И все-таки рекомендую приглядеться повнимательнее.
Я пожал плечами и снова посмотрел на окно избушки. Оганез стоял в той же позе, и рот его был так же приоткрыт. Долго он фразу тянет – когда со мной разговаривал, я не заметил, что он заика.
– Любопытно, не правда ли? – сказал Воронцов. Он сидел спиной к избушке и не сводил с меня взгляда. Что он там во мне разглядел – не знаю, но определенно не то, о чем я думал.
– Рекомендую подойти ближе, – посоветовал он.
Я скривился, пожал плечами, но, поглядев на бутылку с остатками теплого пива, встал и направился к избушке.
За дверью, отпрянув в угол и закрываясь руками, будто его собирались бить, застыл в нуль-времени официант Лева. Оганеза же экспозиция нуль-времени запечатлела в тот момент, когда он обернулся на шум в дверях. На его лице не было ни страха, ни удивления, только недовольство – он так и не понял, что с ним произошло.
А я-то думал, что никто, кроме меня, мои проблемы решать не будет… Подойдя к морозильнику, я вынул бутылку «Жигулевского» и вернулся к столику.
– Вижу, увиденное не произвело впечатления, – разочарованно заметил таймстебль.
Я сел, откупорил бутылку, налил в бокал пива.
– Холодненького по такой жаре не желаете? – предложил я.
Воронцов содрогнулся, отодвинулся от стола, но промолчал. Помнит, гад, как мне ржавую плесень предлагал. Долг платежом красен… Впрочем, при первом знакомстве я ему красную икру предлагал, так что два-один в мою пользу.