Чтение онлайн

Я посмотрел на «Волгу». Она стояла терпеливо, как старая собака у двери. За рулём — никто. На панели, где всегда лежали часы Странника, было пусто. Только круг пыли, как след от чашки: ноль на лаке.

— Если я сяду, — сказал я медленно, — я спасу его. Себя — там. Но потеряю здесь. И наоборот.

— Нет «наоборот», — мягко возразила Ольга. — Здесь ты уже потерян. Остаться — значит согласиться быть отдачей, не импульсом. Поверь, это не хуже. Иногда — единственное честное.

Я снова взглянул на фото с матерью-Ольгой. В ней было столько обыденного, что хотелось плакать: подоконник с трещинкой, кружка с отбившимся краем, тёплый свет лампы. Никакой мистики. Я вдруг понял, как сильно я устал от чудес.

— Почему ты? — спросил я. — Почему на фото — ты как мама?

— Потому что тебе нужен терминал, — сказала она почти весело. — Вылет из мифа в быт без пересадки. Ты ведь не в богословие играешь, а в память.

— Комфорт-класс, — сказал я.

— В любом классе пристёгиваются одинаково, — ответила она.

Мы молчали. На белой площадке тишина была не пустотой — выбором. Где-то далеко еле слышно щёлкнуло — я бы поклялся, что это камера, но красного огонька не было. Может, я сам щёлкнул внутри.

— Скажи честно, — попросил я. — Если я сяду в «Волгу» — это трусость?

— Это любовь, — сказала Ольга. — И страх. И гордыня. И жалость. Любая дверь состоит из нескольких материалов.

— А остаться?

— Это ответственность. И тишина. И одиночество — пока не научишься любить без рук.

Слова шли ровно, как бы сами. Я кивнул. Откуда-то вернулся запах мокрого асфальта — тот самый, перерывный, вечерний — и я понял, что не ошибусь, как бы ни повернул.

— Можно ещё одну вещь? — спросил я. — Без подсказок.

— Попробуй, — кивнула она.

Я закрыил глаза. Увидел ноль. Не знак, не трещину — дырочку в ткани, через которую проходит воздух. Увидел отца, который рисует мне мелом круг во дворе: «Беги вокруг — согреешься». Увидел себя, взрослого, который всё время хочет остановить. И вдруг отчётливо понял: любой мой выбор — не конец, а скорость. В одном — скорость возвращения. В другом — скорость ожидания. В третьем — скорость жизни.

Я открыл глаза.

Ольга стояла так же. Крыло-тень не двигалось. На её ладонях фотографии уже не ждали — лежали. Если возьму одну — другая останется здесь навсегда. Я вдруг понял абсурдную вещь: левой рукой мне легче было тянуться к отцу. Правой — к матери. И обе — ко мне самому.

— Не бойся, — повторила Аня где-то рядом. — Это только сон.

— Тогда просыпаюсь сам, — сказал я и улыбнулся. — Без будильника.

Ольга кивнула — едва-едва, как утвердил режиссёр дубль.

Я шагнул вперёд — не к машине. Пока — к Ольге. Взял обе фотографии. Бумага не порезала пальцы; на мгновение показалось, что они слипаются в одну, но это было моё желание. Я развёл ладони — и обе остались. Выбор не может отменить другого выбора — только упорядочить.

— Я готов, — сказал я. — Но назвать вслух — в следующей сцене.

Белая площадка впервые дрогнула. Где-то под ногами зашуршала кинолента, не злая — готовая. Вдалеке «Волга» расплылась лёгкой маревой, будто она — лишь метка на карте.

— Хорошо, — сказала Ольга. В голосе её было то самое: и тепло, и прощание, и работа. — Тогда слушай. Сейчас прозвучит пуск. На «три» ты скажешь себе правду.

— Раз, — произнёс я.

Где-то щёлкнули часы — не назад, вперёд.

— Два, — сказал я.

В воздухе тоненько, как игла, звякнул ключ. Я не увидел его, но понял: дверь готова.

— Три, — прошептал я… и задержал дыхание, чтобы услышать, как внутри меня выбирается слово.

…три.

Правда оказалась не словом, а весом. Она легла в грудь тяжёлым, но правильным грузом — как ремень, который не душит, а держит. Я не произнёс «папа» или «мама». Я сказал:

— Я устал возвращаться.

Голос прозвучал хрипло, но чисто. Слово «устал» отозвалось в белом пространстве гулом, как в пустом цехе.

Ольга кивнула — не соглашаясь и не споря, скорей отмечая реплику в партитуре.

— Устал — не значит «не любишь», — сказала она. — Устал — значит выбрался из беговой дорожки. А дальше — всё равно выбирать.

Фотографии в моих ладонях нагревались по-разному. С отцом — тепло ровное, как от железной кружки с чаем у костра: надёжное, мужское, хриплое. С матерью — мягкое, домашнее, неуверенное, как от лампы в коридоре, которую забыли выключить. Я держал обе и понимал: ни одна не обжигает и обе — живые.

— Сесть — проще, — сказал я, глядя на «Волгу». — Руки сами знают, как. Повернуть ключ, поймать сцепление, держать прямую. Привычка — это тоже любовь.

— Да, — тихо ответила Ольга. — А остаться — труднее. Потому что там нечем занять руки.

— Зато голосу будет чем, — отозвалось где-то из-под пола. Не бойся. Это только сон. Анин шёпот выглянул и спрятался.

Я попробовал «на слух» каждую жизнь. В первой — река, отец, чёрствый хлеб с солью, вечера с радиоточкой, на которой не говорят «авария». Но за всем этим — тонкий, как волос, дрожащий круг: в какой-то точке мне всё равно придётся сесть за руль. И я сяду.

Во второй — пустой зал, проектор, чужие шаги, которые станут не чужими, если слушать долго. Лица, которых я не встречу, пока не научусь быть тишиной между их сценами. И — никакой «Волги». Только двери для других.

— «Для кого»? — переспросил я шёпотом чужую фразу, как пароль. — Если я сяду, это будет «для него». Если останусь — «для них всех». Но где в этом я?

Ольга чуть наклонила голову. Крыло-тень качнулось, как занавеска.

— Ты — там, где не жадничаешь собой, — сказала она просто. — И там, где не бежишь.