Марсианка
Шрифт:
Он вспомнил ее лицо утром… Растерянное, виноватое. «Ты, кажется, недоволен, что я не отравилась? Хочешь, я выпью мышьяк? Клянусь…»
Она говорила правду. Он умеет отличить ложь от правды…
Они прошли мимо глаз хозяев, как через пожар. Павел Игнатьевич считал его виноватым в том, что Наденька теперь уже навсегда осталась старой девой, а Катерину Иосифовну увезли с преждевременными родами и у него теперь опять не будет сына…
Но разве он виноват… Разве он виноват, что у нее такие глаза, такой смех…
Что-то случилось. Он чувствовал это. Не колеблясь больше, Олег побежал к автобусной остановке.
Народ как раз ехал с работы, и ему еле-еле удалось втиснуться. Автобус натужно ревел, поднимаясь в гору, долго стоял на остановках, дожидаясь, пока шофер «утрамбует» пассажиров. Олег, нервничая, считал остановки. Быстрее дошел бы пешком…
Он ни разу не был у нее дома. Днем… не был. Просторная веранда пахнет свежей краской. Окно во всю стену заплетено диким виноградом. Очень чисто. Вокруг керогаза сияет под лучами заходящего солнца никелированная посуда.
Отца он почему-то представлял себе толстяком с лысиной. Но дверь открыл худой человек с густой черной шевелюрой.
– Вам кого?
– Иду…
– Ее нет.
– А где она?
– Не знаю.
Помолчали. Отец застегнул на пижаме пуговицу.
– До свиданья, – сказал Олег.
– Всего доброго.
Он постоял во дворе. У соседей цвела липа. Хотелось закрыть глаза и идти на запах. Он часто делал так: закрывал глаза и шел на запах.
И на второй звонок вышел отец. Боясь, что он захлопнет дверь, Олег заговорил торопливо:
– Минуточку… мне надо поговорить… Дело в том, что я Идин муж…
По тому, как растерялся отец, Олег понял, что Ида ничего не сказала дома…
Они сидели напротив и смотрели на него испуганными недоверчивыми глазами.
– Мы поженились сегодня. – Олег тоскливо слушал свой голос. Зачем он пришел сюда? Она ничего не сказала родителям. Они даже не подозревали о его существовании. Значит…
Ему вдруг стало стыдно перед этими старыми, растерянными людьми. Пришел чужой человек и предъявляет права на их дочь… словно купчую принес…
Мать отвернулась и заплакала. Отец заходил по комнате, прихрамывая на правую ногу.
– О, господи, зачем же это она!.. Родителям ни слова…
– Такая молоденькая!
– Да что мы ее, гнали, что ли?
– Это все ты! Не уследила за девкой!
Они стали переругиваться, ахать и охать.
Олег тихо направился к двери. В этой комнате он был совершенно лишним. Здесь властвовала ОНА. На стене висел ее портрет, пахло ее любимыми духами, повсюду были разбросаны ее вещи. Он сразу понял: она была для них божком. Они ничего не знали. И не хотели знать. Они бы не поверили, если бы он все рассказал.
Во дворе Олег опять немного постоял, закрыв глаза. Додумал мысль. Значит… значит, с ней ничего не случилось…
В вечернем сквере пусто и тихо. Лишь со стороны тротуаров доносился смех, веселые голоса. Напротив на скамейке сидел человек и вот уже часа полтора в упор смотрел на Олега. Сидел и смотрел. Смотрел и усмехался.
Надо было встать и уйти. Потому что этот человек не мог быть Алькой Готманом. Ни за что не мог быть… Но Олег не уходил. Он ждал, что парень напротив подойдет к нему и скажет:
– Привет, Олег… Не узнаешь?
У парня длинное лицо, как у Альки, и волосы курчавые, как у Альки, и плечи широкие, как у Альки. Но это не Алька, потому что Альки давно нет. Вот уже несколько лет он летает с тучами, выпадает дождем, растворяет в землю соли, крутит турбины… И Нинка Богина, и Светочка Регалина, и Вано, и Сибирь-язва… Вся триста шестнадцатая группа летает с тучами, растворяет в земле соли… Потому что вся триста шестнадцатая группа погибла при взрыве… Все, кроме него. У них была замечательная группа. Самая лучшая в институте. Самая способная. Самая дружная. Восемь девчат и восемь ребят. Смешно… На одном из собраний они приняли решение ухаживать только за девушками из своей группы. И Олег ухаживал… За Светочкой… маленькой… робкой… Когда они танцевали на вечеринках, у нее всегда дрожали руки… Она уехала пятнадцатой, «лишней»…
Их группе фантастически повезло. Особый объект… Туда из их института еще никого не пускали. Тогда было модно ездить группами… Триста семнадцатая уехала на целину, триста восемнадцатая на какой-то завод… Их группе здорово повезло…
А он не поехал… Почему не поехал? Как пристально смотрит этот человек… Как Алька… Он тогда сказал Альке, что не хочет бросать больную мать… Это было так. Но все же… Все же он не поехал потому, что боялся своих будущих отношений со Светочкой. Это самая страшная человеческая черта: боязнь того, о чем ты, по существу, еще ничего не знаешь. Но ведь она его любила, а он ее – нет… Может, он трус и боится резких решений?
Вот хоть сейчас. Он знает, что перед ним не Алька, но упорно ждет чего-то уже полтора часа. Потому что боится принять какое-нибудь решение. Ибо стоит ему принять его – он обязательно найдет Иду, и тогда что-то случится… Может быть, против его воли… Как тогда – с Наденькой, и вчера – когда свадьба расстроилась… А может быть, это все же Алька? Может, произошло чудо? Сейчас они обнимутся, пойдут выпьют, и Олег расскажет ему все, спросит совета…
Впрочем, нет, это не Алька. Алька летает вместе с облаками, поит землю, крутит турбины. Это пьяный спит с открытыми глазами. Ивлева тоже зовут Алька…
– Слушаю.
– Алик, это я, Гусев…
– А… Привет…
– Привет… Я знаешь чего… поговорить надо…
– Что случилось?
– Вообще-то ничего особенного… Я насчет своей жены…
– Заболела, что ли?
– Нет… Все сложнее… Очень сложная история… Я тебе давно хотел рассказать. Еду я, значит, однажды в автобусе…
Ивлев зевнул. Видно, он много занимался и готовился ко сну.
– Знаешь что, Олег? Ты завтра мне все расскажешь. Добро?
– Алик…
– Что?..