Чтение онлайн

Федька еще крепче прижался к отцу, хорошо зная, что от сестры можно и в лоб получить. Она была единственным человеком в семье, который допускал рукоприкладство в отношении него.

– Машенька, но он же еще маленький, – первой заступилась за внука бабушка. – Тебе что, карандаши жалко?

– Вот так всегда! – закричала девочка, и на глазах засверкали слезы. – Маленький, маленький, вы его любите больше, чем меня!

– Глупенькая, – мягко улыбнулась Нина Сергеевна. – Просто он младше, и ему нужно уступать.

– А я девочка! – губы у нее задрожали, истерика была совсем близко.

– Ну-ну, – Федор поднялся и обнял дочь. – Конечно, ты девочка, а ты мужчина, – он ласково посмотрел на сына. – А мужчины должны уступать. Да?

– А я маленький мужчина! – топнул ногой сынишка.

– Мужчины не бывают маленькими или большими. Мужчина всегда мужчина.

– Не хочу быть мужчиной, хочу быть маленьким! – и сын тоже заплакал.

Федор в растерянности заметался между детьми, не зная, что предпринять. Положение как всегда спасла Катя. Она сразу же оценила обстановку, спокойно поставила перед свекровью чай с тонко нарезанным лимоном и, взяв на руки плачущего сына, как ни в чем ни бывало обратилась к дочери:

– Там тебе Генка уже два раза звонил.

– Генка? – слезы сразу высохли, и девочка, забыв про все обиды, понеслась к телефону.

– Пойдем, мой маленький, мама тебе что-то покажет, – Катя оставила Федора и свекровь наедине.

– Как у нее это получается? – совершено серьезно поинтересовался он, присаживаясь рядом с матерью.

– Потому, что она женщина, – Нина Сергеевна прижала сына к себе, взъерошила ему волосы и, понизив голос, чтобы, не дай бог, не услышала невестка, проговорила: – И, между прочим, хорошая мать и хозяйка. А ты? – она строго посмотрела на сына. – Что это еще за новая мамзель с тобой на обложке?

– Это не мамзель, а моя новая партнерша по фильму.

– И по кровати. Я все читала!

– Ты меньше читай всякую ерунду, сколько раз тебе говорить – то, что пишут в газетах, не есть правда, еще профессор Преображенский не рекомендовал читать газет.

– Он не рекомендовал читать исключительно советских газет, и только до обеда.

– Да? – Федор удивленно поднял брови.

– Да! Где ты был два дня? У Катьки глаза красные, – Нина Сергеевна опять перешла на шепот. – Ее не жалко, меня ладно, – она страдальчески закатила глаза. – Но дети? Они же тоже это читают!

– Мам, в отличие от тебя, дети воспринимают это, как новый прикол, – засмеялся сын. – Знаешь, что мне сказала Машка, когда прочитала о том, что у меня дом на Кипре, а там пять жен?

– О тебе и такое писали? – ужаснулась мать. – Бедная девочка!

– Так вот, твоя бедная девочка сказала: «Па, во классно! Ты хоть позвони, узнай, где этот дом, а то на Кипр ужасно хочется».

– Боже мой, – покачала головой Нина Сергеевна. – И ты еще смеешься над этим?

– Ма, – Федор понял, что пора менять тему, иначе разбор полетов закончится скандалом. – А мы со Светкой тоже так ругались?

– Что? – Нина Сергеевна не сразу поняла, о чем он ее спрашивает.

– Тоже выясняли, кого ты больше любишь?

– А как же! – она могла часами рассказывать о своем материнском подвиге. – Ты разве не помнишь, как пытал меня?

– Нет.

– Ты подходил и спрашивал: «Ма, если начнется война, ты кого первого будешь спасать – меня или Светку?»

– Да? Ну и кого? – совершенно серьезно спросил сын.

– Дурачок! – она легонько ударила его по лбу, и оба рассмеялись.

– Федь, – очень осторожно начала мать, поглаживая его по голове, – отец звонил.

Федор напрягся.

– Плохо ему, – продолжала Нина Сергеевна.

Он молчал.

– Столько времени прошло, ну неужели ты не помнишь ничего хорошего?

– Помню! – Федор вскочил. – Твои глаза помню и свой стыд тоже помню! – он покрылся багровыми пятнами.

– Феденька, нужно уметь прощать.

– Да! – он взял себя в руки. – Можно простить того, кого знаешь, а его я не знаю! Он для меня пустое место. Понятно? Все! Пойду к себе.

– Федя.

– Я ничего не слышал, – поднимаясь по лестнице, отозвался он.

– Нужно уметь творить добро.

– Добро? – он усмехнулся. – Добро – это изнанка зла.

Федор поднялся в спальню и упал на огромных размеров супружескую кровать. «Отец! Интересно, если бы мать узнала, кто помог ему упасть? А он? Жаль, что и ему не могу сказать, пусть думает, что это божья кара, а кто исполнитель – неважно! Хотя все же жаль! Может, правда, все рассказать? Нет, еще не время. Отец еще надеется на прощение, мечтает увидеть внуков. Пусть еще помечтает, тем сильнее будет удар! Прав классик – месть, это блюдо, которое подается холодным. И я буду смаковать каждый кусочек!»

Третья картина принесла настоящий успех, а главное, деньги, но спокойствия в душе Федора как не было, так и не возникло. Он давно истязал себя смачными картинками валявшихся в грязи врагов. Он просыпался утром и представлял Машу, оборванную, голодную, беззубую, просящую милостыню на нью-йоркских улицах, или отца, копающегося на помойке в поиске пустых бутылок.

До Маши он дотянуться не мог. Пока! А вот отец…

«Раз он стал плохим отцом, то я возьму реванш, став плохим сыном!»

Однажды совершенно случайно в Доме кино он встретил бывшего однокурсника Андрея Захарова, высокого стройного блондина с ярко-синими пронзительными глазами и фигурой атлета. Его амплуа не только на сцене, но и в жизни – герой-любовник. Героем он, конечно, не был, а вот любовником за приличные деньги был отменным.

На него заглядывались женщины, и мальчик из глубинки быстро оценил возможности большого города, справедливо рассудив: «Почему женщинам можно зарабатывать телом, а ему нельзя? Что это за двойные стандарты? Все-таки у нас равноправие!»