Чтение онлайн

Пахнущий жженой резиной «Нескафе» считался в Самарканде редким заморским напитком. Подавали его в заварочных чайниках: один пакетик на чайник. О том, что кофе можно пить с сахаром, не догадывались даже самые утонченные гурманы республики.

Гуляя по центру города, я сел попить минералки в уличном кафе, а ко мне за столик подсел молодой англичанин. Мы с ним были белыми. Нам следовало раскланиваться на улицах и делиться сплетнями.

— Откуда ты, man?

— Русский. Из России.

— А-а… похож на европейца.

— Я и есть европеец. Последний, mazafaka, европеец в этой заднице. Скоро тут вообще никого не останется, один европейский я.

Собеседник сказал, что сам он из Лондона. Я спросил, чего он здесь забыл?

— Я приехал сюда получить fun. Но здесь нет fun'a.

— Это точно.

Мы поболтали еще немного. Чем дольше мы болтали, тем меньше собеседник мне нравился. Вам бы он тоже не понравился.

Мы с ним были белыми, но солидарность я чувствовал не с ним, а с узбекскими нищими, издалека смотревшими на то, как мы пьем холодную минеральную воду «Nestle».

Я умру от голода скоро. Узбеки — чуть позже. А англичанин не умрет никогда.

Укуренный местным гашишем. Отрастивший клочок волос на подбородке. Повесивший на шею модные бусы. Остановившийся в самом дорогом отеле города.

Парень имел вполне нормальный билет на самолет отсюда и до дому, а если бы он потерял билет, то всегда оставались папина кредитка и Соединенное Королевство, готовое выслать ему на помощь взвод рыжих рейнджеров с разукрашенными рожами.

Парень с трудом удерживал тяжелые от гашиша веки и через слово повторял, что ислам — это очень молодая религия.

— Чего в нем молодого?

— А христианство давно устарело. Скоро мы все сделаем себе обрезание и станем совершать намазы. А наши белые девицы будут ходить по клубам в чадрах.

— Ты уже сделал себе обрезание?

— А ты был в местных клубах?

— Нет. Только слышал про них.

— Сходи, не пожалеешь. В моей гостинице есть клуб для белых. Называется «Дворец Афросиаба». Unbelievable! Танцы начинаются в пять вечера, а заканчиваются в десять. В десять вечера. Здоровенный пустой зал с дневным освещением. Ди-джей укрывает аппаратуру от жары белыми простынями. Под его музыку все танцуют медленные танцы.

— Серьезно? Закрывается в десять?

— Ага! Ты замечал, что здесь даже проституция выходит на улицы в восемь утра, пока не очень жарко.

Парень искренне веселился. Я думал только о том, что если бы мне удалось зарезать умника, то, возможно, по его документам меня бы выпустили из страны.

Через дорогу от места, где мы сидели, начинался пустырь, на котором высились груды битого кирпича. То есть это сейчас они стали грудами, а когда-то, видимо, это были дворцы… или мавзолеи… наверное, они считались красивыми.

Я спросил у официантки, чья именно это могила. Про жесточайшего завоевателя вселенной, про того, пред чьим именем трепетали континенты, официантка говорила так:

— Короче, это… жил у нас в городе один парень…

Я забрал со стола сигареты, ушел из кафе, перешел пустой автобан, побрел в сторону руин.

Когда-то посреди пустыря стоял громадный купол. Теперь из стен здания вываливались громадные кирпичные блоки. Купол зарос жесткой рыжей травой. Кроме того, с флангов на штурм здания шли азиатские пески. Прорвать линию обороны им кое-где удалось

Я обошел руину вокруг, но так и не нашел входа. В траве валялись громадные мотки ржавой колючей проволоки. Я пожалел, что забрел на пустырь, но тут из спрятанной за занавеской двери выскочила пожилая женщина. Она улыбалась, говорила одновременно на пяти языках и за руку тащила меня внутрь.

— Экскурсия! Я проведу экскурсию!

— Для меня?

— Стоит один русский рубль. Вы русский?

У меня давно не осталось русских денег, поэтому я протянул женщине узбекскую купюрку. Она взмахнула рукой: «Пойдемте!»

Груда кирпича носила красивое имя: «Рухабад» — «Дом Души». Было время, и паломничество сюда заменяло хадж в Мекку. Внутри здания был похоронен мусульманский праведник, обративший в ислам Центральную Азию и собиравшийся обратить Китай.

— Как его зовут?

— Кого?

— Праведника?

— Не знаю. Вернее, я забыла. Он очень святой.

— Да?

Пригнув голову, я зашел в «Дом Души». Тетечка показала мне место, где совсем недавно… каких-то триста лет назад хранилась реликвия: шкатулка с клочком волос из бороды пророка Магомета.

Изнутри купол был черен от копоти. По вручную вытесанным плитам пола ходили голуби. Последний раз ремонт в Рухабаде проводился ровно полтысячи лет тому назад. Под отваливающимися слоями штукатурки были заметны арабские граффити тех времен.

— Что здесь написано?

— Здесь написано: «Сие прекрасное строение вечно да будет поражать потомков своим великолепием и прославлять мое имя».

— Да? А кто это написал?

— Не помню… Никто уже не помнит… Раньше помнили, а теперь забыли…

Женщина сказала, что раньше возле Рухабада ходили толпы верующих. Теперь остались только она и ее брат-инвалид. Брат ткет скатерти с силуэтом святыни, она за деньги рассказывает приезжим об истинной религии Пророка, призывает верить в Книгу его.

Осмотрев достопримечательности пустыря и поблагодарив женщину, я добрел до места, где кончался песок и начинался асфальт. Песок из брюк и кедов я вытряхивал долго.

К концу первой недели пребывания в Центральной Азии я захотел помыться. Вернее, не захотел, а понял, что если сейчас же не помоюсь, то умру.