Чтение онлайн

Дойдя до того места в парке, где косматый Крон зубами впивается в пузо собственного ребенка, мы сели на скамейку. По другую сторону от мраморного живодера сидела одетая во все черное девушка.

Дольщик толкал меня в бок и шептал, что девица — иностранка… уан хандрид процентов… спроси у нее чего-нибудь.

— Точно не иностранка.

— Я тебе говорю — иностранка… давай!

— В лучшем случае — Прибалтика.

— Какая в жопу Прибалтика?! У нее ногти в черный цвет покрашены! Я тебе говорю…

— А если все-таки Прибалтика?

Потом я что-то у девушки спросил. Она посмотрела на меня, и мне показалось, что у нее лицо ангела. Дольщик был прав, девушка была не из Прибалтики. Девушка была немка, настоящая немка из Западного Берлина.

— Да? Из Западного? А когда вы приехали?

— Я приехала вчера вечером.

— Надолго?

— Я буду учить здесь русский язык.

— Да? Русский язык? Здорово!

Девушка угостила нас сигаретами, а мы развлекли ее рассказом про то, что на соседней аллее ровно двести пятьдесят лет назад в страшных мучениях умерла императрица, нимфоманка и землячка нашей новой знакомой Анна Иоанновна.

Потом девушка сказала, что ее зовут Детка. А нас?

— Как? Детка?

— Да. Это мое имя.

— Странное имя. Оно русское?

— Не знаю. Может быть. Это что-то значит по-русски?

Мы выкурили еще по сигарете… девушка была симпатичная и сказала, что пробудет в Петербурге месяц… с одной стороны, это плохо (вдуть барышне матрешку не светило)… а с другой… она спросила, не могли бы мы куда-нибудь сходить… попить алкоголя, потанцевать… и я даже продиктовал ей свой номер телефона… а потом мы все вместе поднялись со скамейки, и я громко захохотал.

В немецкой Детке было два метра четырнадцать сантиметров росту. А во мне — один метр семьдесят шесть сантиметров. Вы бы тоже захохотали на моем месте.

В течение следующей недели она два раза звонила. Появляться на публике с такой дылдой мне было неловко. Детка снимала квартиру в новостройках. Как-то я даже заехал к ней в гости и выпил вина. Но сорок сантиметров разницы роста разделяли нас надежнее, чем берлинская стена разделяла ее родной город.

Еще через неделю я забыл о ее существовании.

Большую часть того, что удалось выменять у иностранных туристов, я оставлял себе. А кое-что продавал.

Один раз мы поменяли двум противным прыщавым англичанкам кроличью ушанку и шелковый красный флаг с бахромой и надписью «Дружина 298 школы» на поношенные кроссовки и несколько аудиокассет «Talking Heads».

Операция оказалась выгодной. Флаг был куплен за три рубля у пионеров, которые выкрали знамя из собственной школы. Ушанку дольщик сорвал с головы пассажира метро, успев взмахнуть рукой за секунду до того, как дверь в вагон захлопнулась и поезд укатил в туннель. Между тем одна только кассета с модной музыкой стоила в те годы не меньше 25 рублей.

«Говорящие головы» забрал себе приятель. Мне при разделе достались кроссовки. Они были хорошие… почти новые… но — 38 размера.

Я договорился продать кроссовки знакомому. Встреча с ним была назначена в полуподвальном кафе на улице Жуковского.

Я пришел, отдал пакет с кроссовками контрагенту, тот заглянул внутрь, не доставая кроссовки из пакета, посмотрел на подошву и состояние шнурков и протянул мне восемьдесят рублей.

На этом коммерческая часть была окончена, и мы купили пива. Я заплатил за свое, а знакомый за свое. Парень рассказывал, что поругался с девушкой. Возможно, с той самой, для которой купил у меня кроссовки. Потом мы купили еще по пиву… а за коньяк платил уже я…

Прямо над нашими головами висел телемонитор, на экране которого нон-стопом транслировались видеоклипы. Звук был еле слышен, а знакомый чем дальше, тем громче орал про свое разбитое сердце.

Потом на экране появилась группа «Black»… а может быть, это не группа, а фамилия исполнителя… выступающего соло… без ансамбля… исполнитель исполнял песню «It's A Wonderful Life»… тем летом эта песня слышалась из каждого открытого окна.

Знакомый, обливая рубашку, допил коньяк.

— «Вандерфул лайф» — это песня, под которую я познакомился со своей девушкой.

— Иди ты!

— Это отличная песня. Я сейчас заплачу.

— Если ты заплачешь, то и из моих глаз потекут слезы, поэтому не надо, друг, давай лучше я куплю еще коньяка, а то, смотрю, твой кончился, а мой — нет, потому что я люблю не коньяк, а пиво, но раз ты любишь эту гадость, то давай, друг… сколько купить?

Грустно вздохнув, знакомый поднялся со стула, встал на стул ногами, потом влез на покрытый скатертью стол и начал вертеть на мониторе ручку громкости.

В дверях кафе появился охранник. В руке он держал кирку, выкрашенную в цвета пожарного стенда.

— Алё! Я не понял!

Приятель нагнулся, взял со стола бутылку из-под коньяка и запустил охраннику в голову. Охранник увернулся и побежал к нам. Приятель еще раз нагнулся, взял стул и лихо разбил окно.

Кафе было полуподвальным. Снаружи окно находилось на уровне тротуара, а изнутри располагалось высоко. Прямо со стола знакомый прыгнул в окно и оказался на улице.

То, что я попытался последовать за ним, было страшной ошибкой. Сидел бы тихо, сказал бы, что знать его не знаю, может, все бы и обошлось. Но я попытался нырнуть следом, разумеется, зацепился за осколки стекла, поскользнулся, грохнулся на пол, почувствовал, как пальцы охранника сжимаются у меня на затылке, и дальше мало чего помню…

Проснулся я в постели долговязой немецкой Детки. Разорванная в клочья, залитая кровью рубашка лежала на полу. Один глаз не открывался вовсе, а второй — почти не открывался. Под волосами на голове нащупывалась громадная рваная рана.

Кровь, натекшая из раны на джинсы, засохла, и теперь брюки не сгибались в коленках, зато их можно было поставить на пол и они не падали.

Детка… голая… огромная… сидела рядом, курила и улыбалась. В магнитофоне играла песня «Englishman In New York». Я проснулся и услышал, как всхлипывает саксофон и Стинг говорит, что не пьет кофе… он, дорогуша, пьет исключительно чай.