Чтение онлайн

А он сказал:

— Не могут, говорите, отличить? Это нехорошо. Что ж, я распоряжусь, чтобы на углах таблички прибили.

Таблички действительно прибили, и все озеленение на этом кончилось.

Недавно иду я по своей Вишневой улице, а мне навстречу Каленкин. Голову опустил, на лице забота, о чем-то думает. Прошел мимо и не поздоровался. Совсем на Каленкина не похоже. Он всегда очень вежлив. Правда, вежливость у него не от воспитания идет, — верьте мне на слово, я его с пеленок знаю, — а от служебного положения. Наш председатель очень любит популярность. Чтобы говорили о нем как о милом, хорошем человеке. А как завоевать ее, популярность? Можно, конечно, сделать это досрочным ремонтом крыш и водостоков. Но трудно. Дорого стоит: требуется много сил и хлопот. А сказать «здравствуйте» и при этом приподнять шляпу ровно ничего не стоит. Зато какие разговоры потом: «Наш председатель — демократ. Не какой-нибудь зазнайка. Шляпу снял, поклонился, по имени-отчеству назвал!» Каленкин краем уха слышит такие слова и довольным-предовольным становится. Я, мол, умею обращаться с народом, меня любят.

А тут вдруг прошел мимо — и ни «здравствуйте», ни «прощайте». Я человек не обидчивый. Значения этому не придал, но заинтересовался, чем же он так озабочен.

Ответ на свой вопрос я узнал, когда зашел в поселковый Совет протокол один перепечатать. Машинистка Лизочка — я с ней хорошо знаком, вместе с моей дочкой в одном классе училась — сказала мне шепотом:

— Каленкину предложили сделать отчет перед избирателями… как депутату… Вот и переживает. Готовится. Доклад пишет.

Дверь в председательский кабинет была приоткрыта, и я увидел самого Игнатия Семеновича. Грызет кончик карандаша и грустно так смотрит куда-то в сторону. Наверно, огорчается: и зачем это отчитываться? Лишние волнения. Как хорошо было раньше. К тебе приходят посетители, ты удовлетворяешь их просьбы или наоборот. Ты вызываешь подчиненных. Даешь накачку или нахлобучку. Все разговаривают с тобой почтительно: ты хозяин, ты со всех спрашиваешь. Сидит перед твоим столом человек, а между ним и тобой — дистанция. И вот тебе на — отчет. Не ты спрашиваешь, а с тебя спрашивают…

Пока я раздумывал обо всем этом, в кабинет Каленкина вошел секретарь нашего Совета товарищ Волобуев. Лизочка как раз закончила первую страничку моего протокола, начала менять бумагу, стала искать новую копирку. В комнате тихо, и я услышал разговор между председателем и секретарем.

— Худо дело, Волобуев. Много пустых мест в докладе. Как общая часть идет — ничего. Как факты требуются — пропуски делаю…

— А какие разделы больше всего страдают?

— Да вот с ремонтом мостовых плохо… Водопровод подзапустили… И по линии культобслуживания не знаю, что сказать.

— С ремонтом мы, конечно, не на высоте, Игнатий Семенович: с одной стороны, план но дотянули, с другой — перерасход допустили. А вот с водопроводом еще не поздно. Пусть слесаря по домам походят, поспрашивают, какие есть у населения жалобы. Все-таки оживление будет…

— Верно, Волобуев! А у меня есть мысль по культуре. Посмотри, — кажется, на радиофикацию у нас деньги не израсходованы. Можно одно мероприятие провести — лишняя галка в отчете будет.

— А где мы, кстати, отчет проводить будем? В клубе?

— Ну что ты, Волобуев! Надо, где помещение поменьше. Думаешь, много народу придет? Возьмем красный уголок общежития консервников — и все.

Лизочка снова начала печатать, и дальнейшего разговора я не слыхал.

А на следующий день началось оживление по линии водопровода: к нам на квартиру пришел слесарь.

— Как у вас с кранами? — спрашивает. — Трубы не протекают? С потолка не каплет?

— Каплет, — говорю, — и довольно часто. А кран заедает что-то…

Слесарь покопался минут пять — десять. Поскоблил ржавчину на трубах, штукатурку в одном месте обрушил, грязь развел на кухне, вывинтил кран, забил вместо него деревяшку. Сказал:

— За водой пока к соседям будете ходить.

И ушел. Больше мы его не видели.

Но все это не беда.

Самым ужасным оказалась радиофикация.

Однажды утром проснулся я от страшного шума. Слышу какое-то мяуканье, мычание, рычание. Тру глаза, ничего не понимаю. И вдруг оглушительной силы голос диктора сообщает: «Вы прослушали передачу для школьников „Утро на скотном дворе“». Вот те на, а я-то тут при чем?

Выглядываю из окна, а на столбе перед домом висит репродуктор — огромный, больше ведра. Где только достали такой!

Неприятностей он нам причинил массу. Орет, оглашенный, и ничего не поделаешь с ним. Мы его трубой иерихонской прозвали. За день так нанервничаешься из-за него, что всю ночь с боку на бок ворочаешься. А только солнышко поднимется, ровно в шесть, — «Доброе утро, товарищи!»

Хорошенькое утро! Для кого утро, а кто еще и не засыпал. Ну, дальше известия читаются, потом — музыка, за ней — районные объявления:

«В кинотеатре „Пламя“ демонстрируется фильм „Серенада солнечной долины“, в кинотеатре „Знамя“ — „Уличная серенада“, в кинотеатре „Экран“ — „Сто серенад“. На вечерних сеансах в кинотеатрах „Знамя“ и „Пламя“ играет эстрадный оркестр. В кинотеатре „Пламя“ развернута большая выставка работ вышивальщиц, открыто кафе. В лектории Дома культуры состоится лекция „Как предотвратить заболевание нервной системы“».

Я все эти объявления поневоле наизусть выучил: они каждый день почти одинаковы. Наслушаюсь их с утра, а потом целый день из головы выбить не могу. Хожу и бормочу: «Знамя, пламя, племя, время, бремя, вымя, семя, темя…» Просто заговариваться стал. Жена моя, Мария Ивановна, удивленно спрашивает, что, мол, с тобой. А я отвечаю:

— Так, размышляю про себя, как предотвратить заболевание нервной системы. Если не предотвратить сейчас, ох запоешь потом серенады!..

За весь этот беспокойный период нашей жизни мы только один раз заснули рано, когда на радиоузле что-то сломалось и труба иерихонская умолкла. Но, к несчастью, поломку быстро исправили, и в двенадцатом часу ночи репродуктор во все свое железное горло запел: «О Марианна, сладко спишь ты, Марианна! Мне жаль будить тебя…»

— Сладко спишь, Марь Иванна? — спрашиваю я жену.

Она говорит:

— Брось издеваться. Днем, что ли, успел выспаться? Что-то у тебя настроение игривое.

А у меня и впрямь весь сон прошел.

— Маша, ты умеешь переживать музыку?

— Раньше, — говорит, — не умела, а теперь, наверно, больше всех переживаю.

Утром я пошел к товарищу Каленкину жаловаться.

— Игнатий Семенович, — говорю ему, — за что же немилость такая?

А он отвечает:

— Ваш дом в самом центре поселка. Вот около него и повесили.

— Так зачем вообще труба эта нужна? Ведь радио во всех квартирах есть. Кто когда хочет, тот и слушает…

— А деньги, которые по смете отпущены на радиофикацию поселка, куда мы денем? — спрашивает Каленкин.

Вечером стало тише. Репродуктор перенесли на новое место, через несколько столбов от моего дома. Я, понятно, говорю жене, что, мол, ходил к Каленкину — и вот результат. А она улыбается загадочно и молчит. Только потом открыла свою тайну:

— То, что ты был у Каленкина, пользы никакой не дало. Это все я сделала. Знаешь, на Сиреневой живет старик Митрич, бывший монтер? Так я ему трешку дала, он и перевесил трубу на другой столб, около дома врача Петренко.