Чтение онлайн

– Дайте мне завтракать!
– сказал он половому, который его встретил.

– Что прикажете?
– спросил тот.

– Биток с картофелем а la Пушкин!
– говорил Лябьев, проходя в бильярдную, где стоявший высокий господин поклонился ему и произнес почтительным тоном:

– Имею честь приветствовать нашего великого виртуоза!

– А, Максинька, здравствуйте!
– проговорил Лябьев несколько покровительственно и садясь в то же время к столику, к которому несколько театральной походкой подошел и Максинька.

– Как вы изволите играть на ваших божественных фортепьянах?
– сказал он.

– Играю, но только не на фортепьянах, а в карты.

– Это нехорошо, не следует!..
– произнес уж Максинька наставнически.

В это время подали дымящийся и необыкновенно вкусно пахнувший биток.

– Не прикажете ли?
– отнесся Лябьев к Максиньке.

– Благодарю!
– отвечал тот.
– Я мяса не люблю.

– А что же вы изволите любить?
– спросил Лябьев, начав есть биток, и вместе с тем велел половому подать двойную бутылку портеру.

– Рыбу!
– проговорил протяжно и с важностью Максинька.

– Рыба вещь хорошая!
– отозвался Лябьев, и, когда подана была бутылка портеру, он налил из нее два стакана и, указав на один из них Максиньке, сказал:

– А от сего, надеюсь, не откажетесь?

Максинька при этом самодовольно усмехнулся.

– От сего не откажусь!
– проговорил он и подсел к столику.

– Ну, а вы как подвизаетесь?
– принялся его расспрашивать Лябьев.

– Ничего-с, - произнес Максинька, - вчера с Павлом Степанычем "Гамлета" верескнули!

– С успехом?

– Да, - протянул Максинька, - три раза вызывали.

– И вас тоже?

– Полагаю, и меня, ибо Павел Степаныч сам говорит, что в сцене с ним я вторая половина его и что я ему огня, жару поддаю; а Верстовский мне не позволяет выходить, - ну и бог с ним: плетью обуха не перешибешь!

– Не перешибешь, - согласился Лябьев с нескрываемой иронией, - я вот все забываю, как вы говорите это слово "прощай!". Давно я собираюсь на музыку положить его.

– И следовало бы!
– подхватил с одушевлением Максинька.

– Напомните мне эти звуки!
– продолжал Лябьев, напитавшийся битком и портером и хотевший, кажется, чем бы нибудь только да развлечь себя.

– Извольте, но только позвольте прежде подкрепиться еще стаканчиком портеру!
– как бы скаламбурил Максинька и, беря бутылку, налил себе из нее стакан, каковой проворно выпив, продекламировал гробовым голосом:

– "Прощай, прощай! И помни обо мне!"

Стоявший в бильярдной маркер не удержался, фыркнул и убежал в другую комнату.

– Дуррак!
– произнес ему вслед Максинька.

– Конечно, дурак!
– повторил Лябьев и, желая еще более потешиться над Максинькой, снова стал расспрашивать его: - Вы все живете на квартире у моего фортепьянного настройщика?

– Нет, я еще осенью переехал от него.

– Зачем?

– Затем, что он подлец! Он нас кормил сначала плохо, но потом вдруг стал кормить курицами в супе...

И Максинька при этом трагически захохотал и попросил разрешить ему еще стакан портеру, осушив который, продолжал с неподдельным величием:

– Вы, может быть, припомните, что садик около его домика выходит на улицу, и он этот садик (Максинька при этом хоть и слегка, но повторил свой трагический хохот) прошлой весной весь засадил подсолнечникам". Прекрасно, знаете, бесподобно! Мы все лето упивались восторгом, когда эти подсолнечники зацвели, потом они поспели, нагнули свои головки, и у него вдруг откуда-то, точно с неба нам свалился, суп из куриц!

– То есть пролился, хотите вы сказать, - поправил его Лябьев, - но я не понимаю, с какого же неба суп мог пролиться?

– Не с неба, а со всего Колосовского переулка!
– говорил Максинька, все более и более раскрывая свои глаза.
– Идея у него в том была: как из подсолнечников посыпались зернышки, курицы все к нему благим матом в сад, а он как которую поймает: "Ах, ты, говорит, в мой огород забралась!" - и отвернет ей голову. Значит, не ходя на рынок и не тратя денег, нам ее в суп. Благородно это или нет?

– Если не особенно благородно, то совершенно законно, - заметил Лябьев.

Максинька отрицательно качнул головой.

– Нет-с, и незаконно!
– возразил он.
– Доказательство, что, когда он, продолжал Максинька с заметной таинственностью, - наскочил на одну даму, соседнюю ему по Колосовскому переулку, и, не разбирая ничего, передушил у нее кур десять, а у дамы этой живет, может быть, девиц двадцать, и ей куры нужны для себя, а с полицией она, понимаете, в дружбе, и когда мы раз сели за обед, я, он и его, как мы называл", желемка, вдруг нагрянули к нам квартальный и человек десять бутарей. "Позвольте, говорит, какую вы курицу кушаете? Она ворованная!" Потом-с всех нас в часть, и недели три водили. Подлец, одно слово!

Лябьеву наскучило наконец слушать проникнутое благородством разглагольствование Максиньки, и он, расплатившись, хотел уехать, но в это время в кофейную быстро вошел молодой гвардейский офицер в вицмундире Семеновского полка, стройный, живой. Это был тот самый молодой паж, которого мы когда-то видели в почтамтской церкви и которого фамилия была Углаков.

– Cher Лябьев, - воскликнул он, - я еду мимо и вижу твою лошадь, не удержался и забежал! Откуда ты?

– Из разных мест!
– отозвался тот неопределенно.

Вслед за тем Углаков, увидав Максиньку, самым модным образом расшаркался перед ним.

Максинька, некогда долженствовавший быть в балетной труппе и тоже умевший это делать, ответил молодому повесе с той же ловкостью.

Тогда Углаков всплеснул руками и воскликнул:

– Максинька! Вы вчера убили меня, без ножа зарезали!

В голосе его слышались только что не слезы.

– Чем?
– спросил мрачным голосом и немного краснея в лице Максинька.

– Вчера вы были...
– продолжал повеса на всю кофейную, - вы были слабой и бледной тенью вашей прежней тени!