Чтение онлайн

Глушков с Мишелем на ходу прыгнули на подножку, их подхватили за руки, заволокли внутрь красноармейцы.

Поехали...

В вагоне было пусто, лишь в первом купе на бархатных, буржуйских сиденьях развалились красноармейцы. На верхних полках были свалены винтовки и гранаты, в проходе стоял пулемет «максим» со снятым щитком.

— А что, товарищ Глушков, коли на нас кто нападет, нам что — сразу же палить? — спросили они.

— Палить до полного изничтожения контры! — категорично заявил Глушков. Но вдруг посуровел. — Чего вы тут развалились, коли вам в тамбурах надлежит быть да по сторонам глядеть!

— А чего глядеть, коли мы едем? — огрызнулись красноармейцы. — Разе кто на ходу сюда полезет?

«Ну и армия, — отчего-то разозлился Мишель, — при прежнем режиме, при царе-батюшке, нижний чин себе такого разговора позволить не мог — враз бы под суд угодил! Может, конечно, все это пережитки, да ведь иначе в армии нельзя, иначе — анархия!»

— А ну — встать! — вдруг гаркнул Мишель.

Прежние, памятные по империалистической войне нотки в голосе заставили красноармейцев вскочить на ноги и вытянуться во фрунт. Но они быстро пришли в себя:

— Чего орешь, ваше благородь? Чай, ныне не прежние времена — али на пулю нарваться не боишься? — с угрозой сказали они.

— Но-но! — прикрикнул, хоть и не очень уверенно, Глушков. — Товарищ Фирфанцев из ЧК, а здесь назначен мною над вами командиром, и вы теперича должны его слушать, как мамку родную!

Обернулся к Мишелю:

— Верно я говорю?

— Так точно! — отчеканил Мишель.

Да для острастки повторил то, что сто раз слышал в отношении себя:

— А если кто нарушит революционную дисциплину, разведя тут саботаж и контрреволюцию, того я именем Советской власти сам на первой же станции ссажу и к стенке поставлю, на что мне даны все права!

И прибавил для пущей убедительности матерком, коим хоть и не пользовался, но владел, потому как им только да зуботычиной солдат на германском фронте из окопов в атаку поднимал.

— Ясно ли?

Красноармейцы уважительно глянули на нового командира.

— Так точно, товарищ командир!

— То-то!.. Тогда разберитесь, кому в караул идти, кому отдыхать. Да не вздумайте у меня на подножке уснуть!

Красноармейцы, похватав винтовки, бросились из купе. Глушков, как-то даже с испугом, глянул на отряженного ему командира.

— Не боишься, однако? — спросил он.

— Чего? — пожал плечами Мишель.

— Штыка в спину?

— Что ж я за командир, коли нижних чинов бояться буду? — невольно подстраиваясь под речь собеседника, ответил Мишель.

— А что, верно, поставишь?

— Куда?

— К стенке...

Мишель не ответил. Он и сам не знал, сможет или нет. В бою он убивал, да не раз, хоть после за упокой душ тех загубленных в церкви свечки ставил, а вот так, чтобы не немцев, чтобы своих, русских под смерть подводить...

Не было у него ответа на сей вопрос!

— Ладно, отдыхай, товарищ Фирфанцев. Курить будешь?

Глушков вытащил из кармана, протянул портсигар. Золотой.

— Видал! — похвастал он. — Чистое золото! Раньше из него какой-нибудь граф сигаретки брал, а ныне я тебя угощаю! На...

— Спасибо, я не курю, — ответил Мишель. — Я пойду, караул проверю...

Красноармейцы стояли на площадках, лениво покуривая свернутые из газет цигарки. Как заметили Мишеля, враз подобрались, перехватили отставленные в сторону винтовки. Но глядели недобро, может, раздумывая, как бы его благородие сподручней сбросить с поезда.

— Что видно?

— Так ничего — вечер уж да дым ишо! Ни зги не видать...

— Ну, гляди в оба!

— Ладно, чего уж, разе мы не понимаем...

Единственный следующий за паровозом пассажирский вагон мотало из стороны в сторону, от чего Мишель, идя по коридору, качался и хватался руками за стены и поручни.

В купе его ждал Глушков, веселый и развязный. На столе стояла бутыль с мутным самогоном.

— Будешь, товарищ Фирфанцев?

Мишель вновь отказался.

Товарищ Глушков обиделся, надулся. Пальцем погрозил.

— Какой-то ты, парень, странный, — пьяно щурясь, сказал он. — Не свой, ей-ей — не куришь, самогонку вон не пьешь. Одно слово — барин. Может, ты, конечное дело, перековался, а все ж не полностью. Не верю я тебе — не-а. Осталась в тебе господская спесь.

Ну да я добрый — как в Ревеле груз сдадим, отпущу тебя на все четыре стороны.

Налил в стакан самогонки, опрокинул в рот, передернулся весь, заел ржаным сухарем...

Уже когда сомлевший от выпитого Глушков уснул, Мишель сел на диван и попытался расслабиться. Он, почитай, три месяца дома не был и теперь снова ехал не домой. Раньше он любил поезда, дорогу, любил куда-то ехать. Но то было до Анны, когда он был один и никто его не ждал. А теперь... Теперь он воспринимал поезд лишь как силу, отрывающую его от Анны...

Товарищ Глушков, не снявши грязных сапог, развалился на диване и теперь громко, с надрывом, храпел, пуская изо рта слюну на подложенную под голову скомканную шинель. В коридоре, прогоняя сон, заунывно пел красноармеец, хоть сие ему запрещал караульный Устав. Мишель хотел было пойти его образумить, да не нашел сил встать.

Тук-тук, тук-тук — еще одна верста... И еще... Все дальше и дальше от Москвы, от дома!

Куда его несет нелегкая?.. Кто эти люди, с которыми он едет вместе, но с которыми ему вряд ли по пути...

Как прибыли в Ревель, состав загнали в дальний тупик. Товарищ Глушков тут же побежал куда-то, назначив Мишеля вместо себя и наказав ему сторожить груз пуще глаза.

Мишель поставил красноармейцев по обе стороны пути, строго-настрого приказав им никуда не отлучаться и не подпускать никого к вагонам ближе тридцати шагов. Красноармейцы, перехватив винтовки с поблескивающими на солнце примкнутыми штыками, прохаживались по шпалам, Мишель находился здесь же, при них, присев на подножку.

Скоро подъехал грузовик, из кабины которого выскочил товарищ Глушков.