Чтение онлайн

— Под песенки до деревни ближе будет, — продолжил бритоголовый и обернулся к старшему селянину. — Как, говоришь, ваша деревня зовется?

— Дык эта… — селянин смял шапку и с тоской глянул назад, в сторону родной деревни. — Козий дол, Вашми…

— Конечно, Вашмилсть! — звонко прервал его паренек. — Что спеть-то прикажете? Я про подвиги рыцарские знаю, и про любовь, а ещё смешные куплеты…

— Про вдову и мельника знаешь? — вылез один из бородатых с дубинками.

— Лей-лей, не жалей! — пропел паренек, одарил разбойников светлой улыбкой, запрыгнул на телегу и тронул струны.

— …ходила на ручей, эй-лей, а кузнец за ней, эй-лей… — полился юношеский голос.

— Лей-лей, не жалей! — тут же подхватил кто-то из разбойников.

Бритоголовый на несколько мгновений замешкался, повел плечами в такт песне, и велел селянину:

— Давай, разворачивай в Дол. Армии нужна провизия.

— Так эта, Вашмилсть, морква-то, — промямлил тот, отступая.

— Нет той мельничихи милей! Эй-да-лей, да налей, не жалей! — голос паренька заглушил бормотание мужика; припев подхватила вся шайка.

Селянин тем временем дернул лошадку за узду и повлек вперед, от своей деревни, продолжая что-то бормотать под нос. Бритоголовый несколько мгновений смотрел на него, словно пытался понять, что не так. Но паренек пел так задорно, что ноги сами притопывали, губы растягивались в улыбке — а тут еще кто-то сунул ему в руки кружку с пивом.

— Давай, пошевеливайся! — предводитель отряда похлопал клячу по крупу. — Солдаты ждут!

Селянин, ведущий лошадку, облегченно вздохнул: беда миновала деревню, прав был приблудный паренек. А хорошо поет, стервец! Так и хочется плясать. Но надо возвращаться. А мальчишка… жаль его, пропадет ни за что, да родная деревня дороже.

Через час к лагерю Пророка приближалась колоритная толпа — полудохлая кляча, влекущая крестьянскую телегу, на которой восседал белобрысый паренек с гитарой, и две дюжины веселых пьяных разбойников, вовсю дерущих глотки. Селяне, откупившиеся от напасти телегой моркови, клячей и бочонком пива, давно уже вернулись домой, поминая добрым словом невесть откуда взявшегося менестреля… вроде был же какой-то менестрель. Или не было?

436 г. 7 день Жнеца. Поле близ реки Ворьки, в лиге от Хурриги.

Навстречу орущей непотребные куплеты толпе выскочил из лагеря обрюзгший человек в белом, лет на десяток старше того, который привел Стрижа в лагерь. Заходящее солнце облило его бритую макушку желтизной и расчертило лицо тенями застарелого недовольства.

— Безобразие! — заорал он, перекрикивая пьяных больше от музыки, чем от пива мужиков. — Чистый брат мой, почему твои люди в таком виде? Что за гулянки накануне ответственной битвы? Почему только одна телега?!

Тощий фуражир в ответ залепетал что-то о поднятии боевого духа войск и божественной силе искусства. Обрюзгший начал было читать проповедь о вреде пьянства и грозить карами небесными и гневом Пророка, но тощий толкнул его в бок и кивнул в сторону телеги. Тот тут же забыл о проповеди и устремился к телеге, расталкивая разбойников.

Стриж сделал совсем глупые глаза и разинул рот, не забывая перебирать струны: гитара отлично придавала убедительности любой игре.

— Святой… — с придыханием прошептал Стриж, глядя на старшего Чистого Брата.

— Хочешь увидеть Пророка? — просюсюкал тот, глядя на Стрижа снизу вверх.

— А можно? Правда?..

— Можно, малыш. — Медовым голосом пропел тощий, протиснувшись к телеге, и хлопнул Стрижа по бедру. — Слезай. Что там у тебя в котомке?

— Гитару не забудь. — Обрюзгший отодвинул тощего, огладил Стрижа в поисках спрятанного оружия, оглядел как лошадь на базаре и обернулся к тощему: — Бегом, приготовь этому славному юноше умыться и найди гребень. Негоже такому чумазому вкушать мудрость истиной веры.

Тощий злобно зыркнул на старшего, но промолчал и убежал куда-то. А тот, не скрывая довольства, повел Стрижа через лагерь к небольшой роще, темнеющей на берегу реки.

Позволяя Чистому вести себя к цели, Стриж старательно лупал глазами, задавал дурацкие вопросы и восхищенно ахал осведомленности Чистого Брата и отчаянно завидовал его близости к самому Пророку. Брат же выпячивал грудь, пыжился и разливался соловьем, все больше о себе. Под его токование Стриж отлично разглядел расположение войск, то есть сброда и швали, вооруженной больше топорами да вилами, и прикинул, что отступать в случае чего лучше по реке. Мятежники жгли костры, что-то варили и жарили: пахло кашей, пригорелым мясом. Среди мужичья изредка встречались солдаты: потрепанные, опустившиеся, растерявшие всю гордость и блеск королевской армии. Похоже, Пророк не настолько доверял дезертирам, чтобы оставить их отдельным подразделением. А может быть, это был один из «полезных» советов Флома: расформировать батальон и слить с мужицким ополчением. Отдельно от мужичья держались белобалахонные братья — избранные Пророком бдительно лезли в котлы, отдавали распоряжения, проповедовали и всячески требовали к себе уважения.

Пророк поставил свой шатер на холмике рядом с рощей, перестрелах в пяти от деревни и в двух от реки. С трех сторон его окружал лагерь — разбитый как попало, но отделенный от шатра полосой вытоптанной земли сажен тридцати шириной. Рядом с шатром Пророка стояла палатка поменьше, армейского образца. На пустой полосе толпились мятежники и с хозяйским видом прохаживались вооруженные мечами Чистые: охраняли раненого генерала наравне с самим Пророком. Военной выправки не было ни у одного, мечи держали как дубины — сброд и есть сброд.

До места оставалось не больше полусотни шагов, когда около шатра началась суета. Бритоголовые выстроились в два ряда у входа, один отдернул полог, и все дружно заорали славу: показался Пророк. Крепкий и высокий, с буйной полуседой шевелюрой, проповедник подавлял животной силой. Если бы не страх, поднявший все волоски на теле Стрижа дыбом, он бы назвал Пророка красивым: горделивая осанка, крупные черные глаза, орлиные черты. Но все инстинкты вопили: опасность! Убить, немедленно убить!

Серьга в ухе нагрелась, болью напоминая: спокойно, Стриж. Держи себя в руках.

Он еле оторвал взгляд от беспросветных глаз-колодцев, ведущих прямиком в Ургаш, и, наконец, заметил источник темной мощи. На груди Пророка висел на толстой цепи серебряный круг, а сквозь него багрово светился терцанг Хисса с черным глазом посередине.

«Иди, возьми меня, — звал амулет. — Ты достойнее. Ты будешь моими глазами и руками. Вместе мы перевернем этот мир и освободимся».

Острая, ослепительная боль вспыхнула в ухе и разлилась по всему телу, выжигая отраву. На миг послышались колокола Алью Райны: пол-день, пол-день. Стриж очнулся от наваждения, весь в холодном поту, несмотря на жаркий вечер. Руки его дрожали, колени тряслись, по подбородку текло что-то теплое.