Мастер убийств

Политический фарс, который проходил в столице островного африканского государства, был тщательно спланирован и, казалось временами, отрепетирован опытным режиссером. Все шло гладко, и ни одна досадная мелочь не нарушала творческого замысла сценариста, коим был ни кто иной, как сам президент страны.

Через псевдоготические стрельчатые окна палаты заседаний Дворца правосудия в Антананариву лился ослепительный свет африканского солнца. В его сверкающих потоках высочайший суд выглядел торжественно и необыкновенно живописно, словно на полотне Жака-Луи Давида: карминовые, шитые золотом мантии, блестящая иссиня-черная кожа и контрастирующие с нею белки глаз.

Прокурор Эгире Андриандзафитриму принимал заученные горделивые позы и театрально вздымал кверху руки, призывая земное и небесное правосудие покарать виновного. Его хорошо поставленный голос гулко отдавался под сводами палаты, а прокурор продолжал греметь:

— Обвиняемый Жосслен Доман, гражданин Республики Франция, четырнадцатого мая сего года, как уже доказано следствием, попытался совершить покушение на жизнь полковника Нджалы, президента Малагасийской Республики. Хотя это звучит неправдоподобно, господин председатель суда, — прокурор сделал многозначительную паузу, — но подсудимый утверждает, что действовал по собственной инициативе…

Нетерпеливым жестом прервав речь прокурора, председатель суда Зефин Рабеманандзара обратился к французу, совсем изнемогшему от жары и впавшему в странное оцепенение:

— Обвиняемый, признаете ли вы, что действовали с единственной целью — убить президента Нджалу?

— Да, господин председатель, — безучастно ответил тот. — Я хотел убить Андрозикели Нджалу, президента Малагасийской Республики.

Журналисты и зрители, присутствующие в зале, возмущенно зашумели. Некоторые из них время от времени заглядывали в листки пресс-бюллетеней, подготовленных помощником президента Амилкаром Андриаманантеной, и полушепотом обменивались комментариями, бросая на обвиняемого любопытные взгляды.

Жосслен Домани был, пожалуй, единственным в зале заседаний, кто сохранял полное равнодушие к великолепию происходящей вокруг драмы. На лице француза застыло сонное выражение, он растерянно моргал поблекшими голубыми глазами и слабым голосом отвечал на вопросы суда.

— Итак, вы признаетесь в совершении данного преступления? — уточнил председатель суда. — Вы собирались убить полковника Нджалу?

— Да, господин председатель, — повторил Доман, глядя прямо перед собой. — Я готовил покушение на полковника.

— И вы заявляете, что вами не манипулировали крупные политические группировки? Вас не направили сюда французские либо иные спецслужбы? Вы упорно называете себя убийцей-одиночкой?

— Да, — Доман неторопливо кивнул в знак согласия.

После затянувшейся паузы председатель суда предложил прокурору продолжить обвинительную речь.

— Обвиняемый Жосслен Доман, вы отдаете себе отчет в том, что я просто обязан потребовать у суда высшей меры наказания?! — торжественным голосом вопросил прокурор.

Однако угроза смертного приговора также не возымела на Домана предполагаемого действия. Он сидел с опущенной головой, опершись руками о барьер, отгораживающий от зала скамью подсудимых. Судьи переглянулись.

— Обвиняемый, ответьте прокурору! — повысил голос председатель суда. — Пожалуйста, встаньте!

Голоса прокурора и председателя суда доносились до Домана как бы издалека. Он попытался подняться, но внезапно белый мраморный зал, черные лица зрителей, судейские мантии, мундиры охраны — все закружилось перед его глазами и он молча рухнул в проход.

Сквозь противный звон в ушах Жосслен успел расслышать, как председатель суда поспешно и озабоченно объявил:

— Подсудимый Доман потерял сознание от жары. Объявляется перерыв на неопределенное время.

После этого Жосслен провалился в темноту.

Воздух был напитан парами йода, нашатырного спирта и эфира.

Доман очнулся от резкого запаха лекарств в небольшой, облицованной белым кафелем комнате. Перед ним, держа в руках шприц, стоял Сиссоко Диавара — молодой круглолицый врач. Тусклые глаза Домана прояснились и наполнились ужасом. Он вспомнил все, что произошло с ним после ареста…

— Не-е-т! — закричал он. — Нет, я больше не могу, это невозможно больше выносить!

Доман рванулся из рук державших его полицейских. С соседнего столика со звоном посыпались какие-то склянки, ампулы с лекарствами, но «объятия» представителей африканской Фемиды были слишком крепки. Врач с улыбкой приблизился к нему, ласково приговаривая воркующим голосом:

— Ну, что с тобой, малыш? Чего ты так боишься? Будь умницей, иди сюда, ты же мужчина!

— Я больше не могу, я не вынесу этого… — обессиленно прошептал Доман. — Оставьте меня в покое…

Белый кафель, белое солнце, белые халаты врачей, белый потолок комнаты. И на их фоне — черные лица, которые плыли перед ним, как нескончаемая лента кошмарного сна, и от него он никак не мог пробудиться.

— Ну, не упрямься, будь паинькой! — продолжал увещевать врач.

Сержант-полицейский закатал рукав рубашки белого, и врач умело ввел иглу в напряженную вздувшуюся вену. Доман с ужасом смотрел, как вытекает из шприца желтоватая прозрачная жидкость. Но уже через несколько секунд выражение его лица вновь стало безучастным, голос — покорным, движения — механическими.