Мастер

Генри Лайон ОЛДИ

МАСТЕР

Великий квадрат не имеет углов.

Фрасимед Мелхский

Растянутые связки вибрировали под осторожными пальцами; и ему пришлось немало повозиться, прежде чем человек, раскинутый навзничь на грубой деревянной скамье, застонал и открыл глаза.

Увидя склоненное над ним хмурое бородатое лицо, человек судорожно дернулся и зажмурился.

– Не бойся, - сказал Он.
– День закончился. Уже вечер. Не бойся - и лежи тихо.

Он никогда не произносил таких длинных фраз, и эта далась ему с трудом.

– Палач...
– пробормотал человек.

– Палач, - согласился Он.
– Но - мастер.

– Мастер, - человек потрогал распухшим языком слово, совершенно неуместное здесь - в закопченных стенах низкого маленького зала с массивной дверью и без каких бы то ни было окон.

– Завтра будет бич, - предупредил Он.
– Виси спокойно, не напрягайся. И кричи. Будет легче.

– Ты убьешь меня, - в голосе человека стыло равнодушие.

– Нет, - сказал Он.
– Во всяком случае, не завтра.

И подумал: "Я становлюсь болтливым. Старею..."

Человек подвигал вправленным плечом - сперва осторожно, потом все увереннее.

– Мастер, - прошептал человек, провожая взглядом сутулую фигуру, исчезающую в дверном проеме.

Завтра был бич.

Коренастый угрюмый юноша стоял на коленях перед металлическим баком с песком, и, растопырив пальцы, методически погружал руки внутрь бака. Песок был сырой, слежавшийся, в нем попадались камешки и ржавые обломки; и пальцы юноши покрылись порезами и кровоточили.

Он встал за спиной, раскачивавшейся в повторении усилия, и некоторое время следил за ровными, ритмичными движениями.

– Не напрягай плечо, - сказал Он.
– И обходи камни.

– Обходи...
– буркнул юноша, занося руки для очередного удара. Легко сказать... понатыкано, как в...

Он отстранил насупленного парня и легким размеренным толчком вошел в завибрировавший бак. Когда кисть его вынырнула из песка - мелкая галька была зажата между мизинцем и ладонью.

– Легко, - подтвердил Он.
– Сказать - легко. Теперь - меч.

Они пошли в дальний угол двора, где в дубовую колоду были всажены два меча - один огромный, в рост человека, с крестообразной рукоятью в треть длины, залитой свинцом для уравновешивания массивного тусклого клинка с широким желобом; второй - чуть уменьшенная копия первого.

Он выдернул меч из колоды и с неожиданным проворством вскинул его над головой. Оружие без привычного свиста рассекло воздух, и на вкопанном у забора столбе появилась свежая зарубка.

– На два дюйма выше, - сказал Он.

Юноша взмахнул мечом. Верхний чурбачок слетел со столба. Он смерил взглядом расстояние от смолистого среза до зарубки.

– Два с половиной.
– Он посмотрел на расстроенного юношу.
– Плечо не напрягай.

Не оборачиваясь, Он полоснул мечом поверх столба. Лишние полдюйма упали к ногам ученика. Тот завистливо покосился на меч мастера.

– Ну да, - протянул юноша, - таким-то мечом...

Не отвечая, Он подошел к столбу и наметил три новые зарубки.

– Это на сегодня. И - обедать. А меч... Выучишься - подарю.

Лицо юноши вспыхнуло, и он шагнул к столбу, чуть приседая на широко расставленных ногах.

Едкая, резко пахнущая мазь втиралась во вспухшие рубцы, и человек на скамье шипел змеей, закусив нижнюю губу.

– Терпи, - посоветовал Он.
– К утру сойдет.

Человек с трудом выгнулся и попытался оглядеть свою спину. Это удалось ему лишь с третьего раза, и он обмяк, уставившись на полированную ручку аккуратно свернутого бича, лежащего у скамьи.

– Странно, - человек едва шевелил запекшимися губами.
– Я думал, там все в крови...

– Зачем?
– удивился Он.

– Действительно, зачем?
– усмехнулся человек.

– Бичом можно убить, - наставительно заметил Он, упаковывая коробочку с мазью.
– Можно открыть кровь. И развязать язык.

– Я бы развязал, - вздохнул человек.
– Но, боюсь, судьба моя от этого не улучшится. Я же не виноват, что они так и не перестали ходить ко мне.

– Кто?
– Он задержался в дверях.

– Люди. Я уж и за город переселился - идут и идут. И каждый со своим. Говорят - расскажут, и легче им становится. А старшины Верховному жалуются - народ дерзить стал, вопросы пошли непотребные, людишки, мол, к ересиарху текут, к самозванцу, Ложей не утвержденному. Это ко мне, значит... А какой я ересиарх?! Я - собеседник. Меня старик один так прозвал. Я мальчишкой жил у него.

– Собеседник?
– Он загремел засовом.
– Ну что ж, до завтра, собеседник.

– До завтра, мастер.

Четырехугольная шапочка судьи все время норовила сползти на лоб, щекоча кистью вспотевшие щеки, и судья в который раз отбрасывал кисть досадливым жестом.

– Признаешь ли ты, блудослов, соблазнение малых сих по наущению гордыни своей непомерной; признаешь ли запретное обучение черни складыванию слов в витражи, властные над Стихиями; и попытку обойти...

"Убьют они его, - неожиданно подумал мастер.
– Как пить дать... Ишь, распелся! Воистину собеседник - люди при нем говорят и говорят, а он слушает. И на дыбе вон тоже... Убьют они его - кто их слушать будет... говорить мы все мастера..."

Он понимал, что не прав: не все мастера говорить, и из них тоже не все Мастера, а уж слушать - так совсем...

Он присел на корточки у очага и сунул клещи в огонь. Работать клещами он не любил - грязь, и крику много, а толку нет. Вонь одна. Покойный брал - и нежарко, и калить не надо, и чувствуешь - где правда, а где так судорога... Пальцами брал, и его научил, и он парня обучит, жаль, неродной, а кому это надо? Судье, что ли, красномордому? Писцу? Пытуемому?! Уж ему-то в последнюю очередь... Ничего, сегодня не кончится еще, поговорим вечером...