Чтение онлайн

Через несколько секунд, показавшихся мне вечностью, за время которой я успела обработать картинку: damned, [18] проклятье, опять неудача, он некрасивый, толстый, у него торчит вихор, одет как пентюх, побрился прямо перед встречей, дважды при этом порезавшись, грызет ногти, от него непонятный запах, и я не вижу своей сумки, — он наконец открыл глаза.

Он смерил меня очень странным взглядом. Словно держал на мушке или же втайне бросал мне вызов. Он провел пальцем по веку, снял ресничку и снова закрыл глаза.

О черт, подумала я, мало того, что он урод, так он еще и напился. Или же обкурился. Да, да, конечно, да у этого кретина, у него же вся Ямайка в крови…

Я незаметно чуточку передвинулась, чтобы посмотреть, нет ли у него под ногами моей сумки, готовая схватить ее и бежать, оставив его наедине с его тихими радостями составителей гербариев. Увы, нет, под столом моему взору предстала лишь пара ужасных ботинок. Такие черные тупоносые башмаки первого образца жандармского обмундирования и в придачу к ним белые теннисные носки с полоской — в общем, аминь.

Ох, девочка моя…

Как же ты могла так низко пасть?

Так, ладно, не буду же я вот так вот на него смотреть, пока он дрыхнет, и считать его шрамы. Я повернулась обратно и снова открыла книгу, ожидая, пока виновник этого… как я там говорила? свидания? «нечаянного»? «с неба на меня свалившегося»? не соизволит вспомнить обо мне.

Прошло десять минут, я не продвинулась ни на строчку.

Я была вне себя. И что я здесь делала? Кого это я ждала? И кто это так откровенно надо мной издевался?

Я закрыла книгу, взяла цветы и собралась уходить.

— Матильда?

Потом отчетливее:

— Матильда Эдме Рене Франсуаза?

Я навострила ухо и приподняла бровь.

— Девочки, хотите что-нибудь выпить?

Да уж, везет как утопленнице: он еще и юморист.

Ладно, это как минимум означает, что у него есть мое удостоверение личности, хоть что-то.

Увидев мои колебания, он немного расстегнул молнию своей куртки так, что я увидела свою сумку у него на груди. На том он и остановился, положил руки на стол, посмотрел на них, поднял голову, взглянул мне прямо в глаза:

— Простите… Очень рано встал. Вы идете?

Я села напротив него.

Некоторое время мы с ним поиграли в гляделки — кто кого, довольно долго, но потом я проиграла. Я спросила его:

— Вы в пятницу тоже сидели здесь?

— Да.

— Тоже спали?

— Нет.

— Я вас разбудила?

— Это мне цветы? Как мило.

Он взял у меня из рук цветы и протянул взамен мою сумку.

Она была теплая. Я прижала ее к себе и… и жизнь вернулась.

Интуитивно, по весу сумки, по тому, что он был некрасив, и по тому, как улыбался, по его порезу, запекшейся запятой видневшемуся у него под правым ухом, по его дешевым шуточкам и тому, как он вежливо прикрывает рот рукой, пряча свою зевоту, я точно знала, что он ничего у меня не взял. И в тот момент, когда я это осознала, я поняла и то, что думаю вовсе не о конверте с деньгами, а обо всем остальном. О себе. О своей сущности и своей вере в человечество. Обо всех ударах судьбы, выпавших на мою голову в том возрасте, который принято считать нежным, которые, конечно, сильно меня затронули, да, но все же не изуродовали вконец…

— Так что вы будете пить?

Он сделал заказ, и мы снова принялись недоверчиво изучать друг друга.

В духе первого знакомства двух целомудренных мормонов это было горячо. Некоторое время спустя я все же попыталась продолжить разговор, спросив его слегка придурковатым тоном:

— А вас и правда зовут Ромео?

— Нет.

— А?

— Меня зовут Жан-Батист.

— А…

— Вы разочарованы?

— Уф… нет.

Да уж, прямо-таки конкурс по риторике…

Я вспоминала знакомые мне живописные работы, изображающие святого Жан-Батиста, [19] вернее его голову на серебряном блюде, и видела там его. Оставалось только засунуть ему по веточке петрушки в каждую ноздрю.

Хихикая про себя, я, пусть и не слишком быстро, все же взяла себя в руки. Меня задело то, что столь заурядный молодой человек может настолько вывести меня из себя.

— Вы так радуетесь, потому что сумку нашли?

— Да, — улыбнулась я.

Принесли наши напитки: мне чай (мои добрые намерения), а ему двойной эспрессо, в который он старательно положил два или три кусочка сахара. Или даже четыре.

— Восстанавливаете силы?

— Да.

Мы снова замолчали, попивая свои чай-кофе.

Он смотрел на меня.

Он смотрел на меня так, что становилось неловко.

— Я вам кого-то напоминаю?

— Да.

О’кей…

Ух… Непростым оно оказалось, наше дело… А мне абсолютно не хотелось поддерживать с ним разговор. Мне было не по себе, мне казалось, что он заучивает меня наизусть, и из-за этого неуместного прилежания он выглядел как идиот. Кстати, до такой степени, что я даже, помнится, подумала, не впрямь ли он немножечко ку-ку. В смысле — заторможенный слегка, словно недоношенный. У него был чуточку приоткрыт рот, и я с ужасом ждала момента, когда оттуда потечет слюна.

Бог свидетель, я все-таки пыталась: воздух сегодня свеж, Париж — большой город, туристы повсюду, голуби летают, ну и какие-то еще вступления в том же духе, достаточно мощные, но он меня не слушал. Он снова погрузился в экстатическое блаженство, и я почувствовала себя чем-то навроде лурдского грота, только без Мадонны и четок.

Ну вот, и зачем только обновила свое красивое белье, спрашивается…

Не знаю, что вывело его из оцепенения, но в какой-то момент он вдруг фыркнул, посмотрел на часы и принялся искать свой бумажник: