Чтение онлайн

— Можно, Вася? — спросила Маруся, пропустив мимо ушей его шутку. — Мне не с кем больше посоветоваться.

Чуткий Василий сразу посерьезнел. Морщинки собрались у переносицы, глаза стали безулыбчивы и остры.

— Хорошо. Опробуем. Могикан уйдет, и тогда побеседуем.

С отпускным билетом в кармане Петр сидел в кабине колхозного грузовика, возившего на продажу в город тростниковый мед и синенькие баклажаны.

Водитель, сорокалетний мужчина из бывших зенитчиков, говорливым тенорком рассказывал Петру о переменах в станице за последние два года: где что построили, какие машины купили. Председателем по-прежнему оставался Михаил Тимофеевич Камышев, человек вполне достойный и уважаемый. Среди бригадиров особых перемен тоже не произошло. Парторгом выбрали по рекомендации райкома нового в артели человека — Латышева. «Теперь наш председатель, на что самостоятельный, а без Латыша гвоздя не забьет».

— Откуда Латышев? — спросил Петр. — Из далека?

— Нет, кубанский. Жинка его, говорят, с нашей станицы, вот и притянула. Ты, Петя, в партию-то вступил?

— Вступил. На корабле.

— Это хорошо, Потому-то ты и Латышевым заинтересовался? А я до сих пор беспартийный. И то, заметил, волосы через два на третий поседели. А вступи — и вовсе станешь как лунь. Ждут тебя, Петр. И маманя ждет, и сестренка, и Василий. Телеграмму твою получили, попросили меня — захвати. Некуда, мол, ему идти за попутным транспортом, как только на базар. Удачно твой поезд пришел, Петя, как угадал — на воскресенье. Василий хотел сам встретить, не пустили, готовится в закубанские станицы — помогать уборке. Там такой урожай нахлынул, сами не управляются. А надо сказать, до чего в гору пошел твой братишка! Оседлал-таки комбайн… Яркая техника, я скажу, капризная и до известного периода загадочная, а оседлал! Нашего старого Кривоцупа и того оседлал…

Петр жадно всматривался в открывавшиеся ему виды. Ну до чего же все знакомо, дорого, близко! Никому не чуждо волнующее чувство, овладевающее человеком при встрече с местами, где прошли детство и юность, где чуть ли не каждая былинка несет в себе особое очарование. Вот такие же травы — как не помнить их! — оставляли на босых ногах прохладную росу И желтую пыльцу, и так же чернокрылый жаворонок круто поднимался к небу, изумляя своей тревожной, требовательной трелью.

Невыразимой печалью веет всегда от трогательно близких родных мест, освещенных первыми впечатлениями бытия. Потом открывается перед человеком широчайший и радостный мир, а с годами он становится уже и значительно строже.

Степная балка похожа на узкую бухту, обрамленную золотыми берегами жнивья. Там пасли коней, жгли костры. Колючий татарник в те далекие годы детства доставал своими малиновыми чалмами до макушки и казался могучим растением: не подойти к нему, не сломать. А безымянный курган представлялся высокой горой. А какой живительной прохладой дышала степная река с ее камышами и плесами, откуда дымками поднимались табуны дикой птицы!

Сейчас уже заканчивалась уборка. И сразу брались за зябь. Скирды соломы опахивались тракторами. Кое-где лениво горела стерня.

— У нас хорошо, — похваливал шофер. — Глянь вон на те массивы! То конопля! Как елка стоит! А надо сказать, с дождями было туго. Майского ни одного не легло… Освоили мы виноград. Скоро свой рислинг будет. Договорились шелковичного червяка по тутовникам пустить. Уже есть доход. Отовариваются девчата за червяка крепдешином, а за свеклу — сахаром, ситцами и обувью…

Возле узкой насыпи Запорожской дамбы остановились. Навстречу шли молотильные агрегаты. На полках грызли подсолнухи девчата.

— Куда путь-дорога, красули? — весело спросил водитель.

— А ты не закудыкивай! — ответила девчина, завязанная платком по самые сверкающие молодым озорством глаза.

— Счастливый путь, а все же?

— О, це другое дило, — отозвалась вторая девушка. — В подгорные станицы, за Кубань!

— Зачем в такую даль?

— Знаешь, а спрашиваешь!

— Я-то знаю, да вот морячок не знает.

— Черноморцу похвалимся! Помогать предгорным станицам! Может, спасибо там скажут!

— А может, чарочку поднесут?

— А может, и жениха утащим у предгорных девчат.

Девчата перешучивались, не оставляя без внимания молодого моряка в бескозырке, с золотыми якорями на черных лентах.

Пока происходит задержка у дамбы, можно рассказать о ней.

По казачьим преданиям, Запорожская дамба насыпана через Устьевой лиман руками запорожцев, переселенных на Кубань с Южного Буга.

От Тамани, где произошла основная высадка, запорожцы прошли по некошеной степи до реки Бейсу, что в переводе с языка кочевавших тут ногайцев значит — Главная речка. Бейсу казаки стали называть Бейсугом. Два куреня, связанные давней боевой дружбой, выбрали место для поселения у Бейсу, богатой пресной водой, рыбой, диким прилиманным зверьем и птицей.

Целинные степи с их черноземами — что может быть лучше для пастбищ и земледелия!

Поселились у живописной реки и ее лиманов курени бывших сечевиков, переименованных, за отличие в черноморских походах, в казаков-черноморцев. Они и положили основу кубанскому казачьему войску.

Остальные курени оседали по Приазовью, по верхнему течению Бейсуга, по Кирпилям и Ее, по Сосыке и Челбасам…

Получили эти места название Сечевой степи.

Петр смотрел в ту сторону, где по безлесому взгорку толпились белостенные домики станицы, и думал отнюдь не об истории войска — давным-давно все это быльем поросло. Он думал о том, как встретится со своими родными, не постарела ли мать, увидит ли он сразу Марусю.

Ишь какие глубокие колеи выбили на дамбе! Машина переваливается с оси на ось, скрипит, жалуется. Ну и нерадивые предки, не сумели передать потомкам утрамбованную, гладкую дорогу, а еще хвалитесь своими заслугами, Запорожской исторической дамбой!

Петр простился со своим спутником, взял чемодан и зашагал по улице: смотрел, искал глазами перемены. Вон вместо канавы появился штакет, кое-кто подлатал, а то и перекрыл крыши. А все же станица показалась ему беднее, чем была прежде. В глазах его стояли картины прибрежных крымских и кавказских городов.