Чтение онлайн

— И далеко?

— На Волгу уйдем. Большая Медведица и та на одном месте не висит.

— Ишь ты какой! Прямо астроном! — воскликнул Иван Васильевич. — Куражишься?

— Днем куражится, ребрится, а к ночи в угол ложится. Как просяной веник, — сказал Чумаков.

Хариохину и самому не хотелось уходить. Здесь его знали, приглашали в президиум на собраниях, выделили недавно отдельную комнату в рабочем городке. Работы хватит надолго, куда идти? Нигде сами не росли и в руки не давались золотые яблоки. Нигде не текли молочные реки в кисельных берегах. Где ни появись, надо становиться на подмости, в руки инструмент, на пояс фартук.

— Вы бы, Иван Васильевич, астрономов меньше вспоминали, — угрюмо сказал Хариохин. — Работал я в Симеизе, в обсерватории, там-то у них полный небесный порядок. А вы вот стройки развели, а простого дела — воды — у вас в обрез. Жители города терпят, а сколько можно? Мы у них отбираем последнюю каплю, и то иной раз на раствор не хватает. С харчами стало плоховато. Народ подгребает шибко, а на базарах картошка и капуста дороже апельсинов.

— Правильно, — согласился Иван Васильевич.

— Чего ж тут правильного? Или: ошибки признали, проголосовали — и снова за свое? Человек состоит из костей, хрящей и ошибок?

— Учтем критику снизу. Могу тебе доложить с условием: разъясняй всем, у кого возникают вопросы. Водоснабжение у нас по дебету выше, чем до войны. Но потребность выросла. Построим водохранилище на реке Черной. Не только городу дадим воду, а даже селам. Создаем две плотины: одну у Инкермана, вторую — у Старых Шулей. С продовольствием тоже выйдем из положения. Своя база будет в скором времени. Правительство отпустило по крупному счету, не жалеет, а вот ты… размагничиваешься. Ты должен гордиться, что здесь работаешь.

— Верно! — Начальник медленно поливал из кружки каменные бруски. — Вот, к примеру, новая Рига. За сколько лет ее построили?

— Не был я в Риге.

— Восемьдесят лет строили новую Ригу. И это считалось самым коротким сроком градостроительства.

— Долговато, — буркнул Хариохин, — не тот, значит, режим.

— Видишь, не тот режим! — вцепился Иван Васильевич. — А ты хочешь возродить не город, а старый режим…

— Ну, ну, председатель. Ты меня еще шпионом мировой буржуазии назовешь!

— Не шпион, а пособник, — выпалил раздосадованный Чумаков. — Раз смотаешься в тяжелое время, их обрадуешь…

— Их обрадую? Чем?

— Если с фронта ушел, как это назовешь?

— Приравнял, Гаврила Иванович! К дезертиру приравнял, так, что ли?

— Так, — бледный от волнения, продолжал Чумаков. — На обороне этого города насмерть люди стояли. Ни один не ушел… Сколько раз тебя убеждать, Хариохин? Перед нами постыдись! Ты уйдешь — не беда, затянется твое место. Но ты других мутишь! За тобой еще кое-кто потянется. Вчера на стройке кричал вслух… А ты думаешь, почему тебя вызвали сюда? Время с тобой теряют?.. Стыдно! Ты же на фронте был. Разве для тебя наше дело не общее? Или на фронте за тобой по следу трибунал ходил?

— Гаврила Иванович, что ты расходился? Себя пощади, — Иван Васильевич усадил Чумакова на стул. — А ты раньше обо всем этом не догадывался, Хариохин?

— Другого не видят, а дался вам исключительно Хариохин! Вчера опять: «Утрачена былая слава». А откуда они знают, что утрачена?..

Расталкивая людей, с жадным любопытством столпившихся у дверей, в кабинет протиснулась Аннушка. Кивнув головой начальнику, она подтянула концы платка и осторожно приблизилась к мужу.

— Что ты, Ванечка, кипишь, как двухтрубный крейсер? — спросила она его мягко.

— Как ты попала сюда? — Хариохин обернулся.

— На своем, на одиннадцатом, — воркующе доложила Аннушка. — От нас еще троллейбуса не проложили… Пойдем-ка, тебе отдых нужен… А вам тоже незачем под него щепки подкладывать.

— Пойдем отсюда, Аннушка, пойдем. Под меня не щепки, а уголья подсыпали, — толком не разобравшись в женином маневре, сказал Хариохин. — Что мы, себе в другом городе хомут не найдем?

Аннушка остановилась, и все ее наигранное благодушие сразу пропало.

— Так… Ванечка. Не ожидала. Ну-ка дай голову пощупаю. — И она, приподнявшись на носки, приложила ладонь к вспотевшему лбу своего мужа. — Горячая, верно. Чего же вы от него хотите, товарищи?

— Ты меня дурачком не выставляй!

— Что? — Аннушка возмущенно прикусила губу. — Мало того, что из себя артельного атамана выгадываешь, так еще перед собственной женой в идолы становишься. Замолчи, Ваня… Замолчи… — Она прикрыла его рот своей ладонью. — Никуда он не торопится. Останется на своем посту, потому у меня много тут дел незаконченных…

— Каких это дел?

— Секретных. Пойдем, пойдем, если он вам больше тут не нужен… — И властью, которой обладает любая умная жена, Аннушка беспрепятственно увела своего мужа.

Утром по небу неслись длинные, стремительные, как эскадренные миноносцы, облака.

Сегодня в штабе только и говорили, что об «Истомине» и Ступнине. Словно назло Черкашину. Говорили в коридорах, за столами, при перекуре на лестнице — было там такое укромное местечко, именуемое «гашишной клеткой».

«Истомин» лег курсом на Севастополь. Его вел Ступнин. Пока назначение Ступнина почему-то задерживалось, но все прочили корабль только ему.

Одевшись, Черкашин неторопливо спустился из штаба в садик, примыкающий к морю. Возле гранитного парапета, в шинелях, раздуваемых ветром, адмиралы поджидали появление «Истомина».

Море штурмовало устье бухты. Растрепав мохнатые гривы на ребристом железе бонов, волны врывались в бухту нестройными, раздробленными рядами и катились в глубину с хриплым, шелестящим шумом. Флаги, поднятые на кораблях, распластались, до отказа натягивая фалы.