Чтение онлайн

Так что – о ещё одной задержке и речи быть не могло. Мы условились с мастером Валу, что если не получится забрать меня в первый раз – он будет появляться на траверзе Бесова Носа в определённое время, с интервалом в неделю. И как раз такой контрольный срок должен наступить завтра, так что мы с Петром позаимствовали с утра пораньше одну из лодок, покидали в неё наш багаж и взялись за вёсла. И какая же гора свалилась с моих плеч, когда в утреннем тумане возник силуэт бригантины с распущенными парусами! «Квадрант» шёл наперерез, с полубака приветственно тявкала Кора. Собака первой увидела меня – и виляла хвостом-колечком, звонко, на всё озеро, радуясь встрече.

На бригантине – Казаков безошибочно узнал характерное парусное вооружение – кроме капитана, оказалось ещё четыре человека команды. Не слишком много, чтобы управляться с не таким уж обширным набором парусов – прямые фок, марсель и брамсель, гафельный грот с топселем, не считая положенного набора стакселей и кливеров. Капитан (мастер Валу, как представил его Серёга) обменялся с гостями рукопожатиями, дождался, когда те закинут пожитки в отведённую им каюту и приставил обоих к делу. Нет, он не стал гонять новоприбывших по лесенкам-вантам на реи (чего Казаков всерьёз опасался), а отдал под команду боцмана – невысокого, коренастого типа, сложением и манерами напоминающего жизнерадостного орангутанга, и столь же огненно-рыжего. Тот поприветствовал новых подчинённых длинной тирадой, из которой те не поняли ни единого слова, и расставил их по работам: Казакова тянуть снасть, которую тот после некоторых колебаний определил, как грота-шкот, а Сергея – на полубак, управляться с летучим кливером.

Поначалу матросская наука показалась Казакову не слишком сложной – когда потребовалось тянуть концы, попадая в общий ритм, и крепить их на кофель-нагельных планках. Наверное, когда погода испортится, новоявленным палубным матросам придётся тяжелее – но сейчас всё было просто замечательно. «Квадрант» весело бежал в крутой бакштаг, четырёхбалльный ветер (согласно шкале Бофорта – удлиненные волны, испятнанные кучерявыми барашками) круто выгибал паруса, в порывах заставляя судно крениться так, что планширь чертил по воде, а бушприт то склонялся к самым волнам, то задирался выше линии горизонта. Казакову вдруг мучительно захотелось забраться в натянутую под бушпритом сетку – и любоваться форштевнем, с шорохом режущим воду, не обращая внимания на сыплющиеся дождём брызги. Он даже повернулся к Серёге, чтобы спросить позволения – но в этот самый момент капитан Валуэр оторвался от странного, напоминающего старинную астролябию приспособления из тёмной полированной бронзы и каркнул по-русски: «Пора! Приготовиться, входим в Фарватер!»

Все, кто был на судне, сразу напряглись, посуровели, а собачонка Кора опрометью кинулась по трапу в каюту. Казаков покосился на Сергея – тот замер, вцепившись обеими руками в грота-шкот, на скулах вздулись желваки, серые глаза налились тревожной сталью. Тогда он поискал глазами маяк на Бесовом Носу – но нет, ни зеркальных вспышек, ни таинственных огней, про которые упоминал Серёга, описывая свои путешествия но Фарватерам, что-то не наблюдалось. Пётр собрался поинтересоваться, к чему, собственно, надо приготовиться – как вдруг вспомнил, что маяк пока не приспособлен к выполнению этой таинственной функции, а вход на Фарватер мастер Валу ищет как раз с помощью этой самой «астролябии». Казаков испытал мгновенное облегчение (всё же соображаю, рановато ещё говорить о маразме!) и тут его – их всех, вместе с бригантиной, собакой Крой и орангутаноподобным боцманом – накрыла тьма.

Органы чувств отказали все и сразу – словно при какой-то невиданной контузии от взрыва, только не гремяще-огненного, а непроницаемо-чёрного, напоенного ледяным холодом, отрицающим саму возможность жизни, тепла, света… Казаков не успел испугаться этой внезапно накатившей мертвенной волны, как она уже схлынула, отпустила, осталась за кормой, словно её и не было вовсе. Вместе с ней не стало ряби на онежской воде, Большого и Малого Гольцов плоских, одетых низким кривыми лесом нашлёпок на поверхности озера. Не было свежевыкрашенной в белый цвет башенки маяка на каменном кончике Бесова Носа и даже серенького осеннего неба.

Зато ветер усилился, здо шести баллов, задул точно в фордевинд, отчего «Квадрант» занесло кормой вперёд и едва не положило на левый борт. Казакову, как и остальным, вмиг стало не до творящегося вокруг катаклизма – свирепый рык Валуэра перекрывал свист ветра возле втугую выбранных снастей стоячего такелажа; жёсткие концы рвались из рук, в кровь обдирая непривычные, слишком мягкие для такой работы ладони московского интеллигента, да гулко хлопало над головой полотнище грота.

– Шкот! Шкот на другой борт! – заорал Серёга. Казаков очнулся и принялся распускать снасть. Огромный трапециевидный

парус готов был треснуть по шву под напором шестибалльного ветра. Гик (длинная, толстая жердь, удерживающая нижнюю кромку) едва не выгибался, и требовалось освободить его, дать упереться в ванты, снимая с дерева опасную нагрузку. Валуэр надсадно орал то по-русски, то на своём языке, подгоняя зазевавшегося новичка – петлю шкота, как назло, закусило, и Казаков, матерясь на чём свет стоит и сбивая в кровь пальцы, высвобождал клятую снасть.

И вдруг всё кончилось. Неподатливый шкот петлями обвивал точёные дубовые нагели; бригантина выровнялась и шла на ровном киле, а матрос, резво вскарабкавшись на грот- мачту, притягивал к гафелю смотанный топсель. Ещё двое, разбежавшись по рею на стороны от фор-марса, уперлись ногами в ниточки пертов и подбирали полотнище паруса к рею, крепя складки кусками канатов, пропущенных, на манер завязок, сквозь парусину – как бишь их, риф-сезни? Ладно, потом у Серёги можно спросить… Казаков оторвал взгляд от окровавленных, ободранных пальцев и обозрел окружающее пространство.

Бригантину несло вперёд по прямой, как стрела, морской дороге – не по дороге даже, а по тоннелю, края которого, исчерченные строчками волн и испятнанные пенными барашками, сначала плавно, а потом всё круче загибались вверх. Где-то там, в вышине они сливались с полосами облаков, летящих по вогнутому на манер трубы небосводу. Во всём мире не осталось больше ничего, кроме этой великанской трубы, ряби волн, переходящей в рябь облаков и заунывного свиста в стоячем такелаже «Квадранта».

– Мы на Фарватере! – крикнул в ухо Серёга. Когда он успел подойти, Казаков не заметил. Теперь взгляд его был прикован к ослепительной точке, вспыхнувшей в дальней перспективе тоннеля – там, куда был уставлен бушприт бригантины. Точка разгоралась, то переливаясь всеми цветами радуги, то мигая, подобно маяку, последовательными сериями вспышек. Да это же и есть Маяк, сообразил Казаков – тот самый, Истинный, он же единственный, и прямо не него идёт сейчас «Квадрант»…

Раз поймав точку Маяка, было очень трудно отвести взгляд – да ему и в голову не пришло делать такое. Всем своим существом Казаков стремился навстречу острым, колючим лучам, а всё остальное мироздание, включая время (сколько его прошло – секунды, минуты, дни?), потеряло значение – остался только этот неистовый, пронзающий всё его существо свет.

Мир снова изменился – и снова внезапно, вдруг. Вихревые стены вдруг отпрянули в стороны, разошлись гигантским амфитеатром и растаяли, открывая взору морской простор и изломанную линию недалёкого берега. Ветер стих – теперь он не завывал, а едва слышно посвистывал.

– Готово дело! – заорал Серёга. – Вот он, Зурбаган, приехали!

Ему ответил заливистый лай – Кора выбралась из своего убежища и, запрыгнув на крышу рубки, приветствовала высокое небо с бегущими в невозможной синеве барашками облачков, морской простор, широкая гавань, вся в лоскутках парусов. Лес корабельных мачт у невидимых отсюда пристаней – а за ними проглядывает белый, с черепичными крышами город, удобно устроившийся между сползающих к морю горных отрогов.