Чтение онлайн

А между тем города снова начинали волноваться, и на очереди был Париж — чудовище, фактически неизвестное кардиналу-премьер-министру.

Городские налогоплательщики

Бунты в городах были гораздо опаснее: в них участвовало множество более зажиточных и сильных людей. Вспышки недовольства в городах (порой это были простые волнения) часто провоцировали женщины: именно женщина добывает пропитание для семьи и поднимает крик при малейшем повышении цен на хлеб и другие товары повседневного спроса. Недовольство набирало силу очень быстро: в те времена люди больше общались вне дома, впрямую выражали свое недовольство на рынке, разговаривали друг с другом в квартале и приходе, собирались в группы на перекрестках, подогреваемые пылкими фразами агитаторов. Люди каждый день заглядывали в кабачки, где каждый знал каждого тысячу лет (сегодня нам трудно вообразить, как много в те времена было кабачков: даже в таком среднем городе, как Бове, было больше сотни скромных (по нашим меркам) заведений — в три раза больше, чем в середине XX века).

Очень часто внезапное вздорожание основного продукта — хлеба — вызывало «волнение» и даже бунты в городах; дороговизна могла быть спровоцирована плохим урожаем, усугубляла положение и «скупка» зерна «монополистами» (оптовыми торговцами, крупными фермерами, держателями ренты, принадлежащей сеньору, сборщикам десятины). Серьезные волнения происходили в период между 1630 и 1640 годами, на какое-то время все успокоилось, и следующая серьезная вспышка случилась в 1644 году: в период Фронды вновь начались серьезные бунты (чему немало способствовали гнилые летние сезоны), самый же жестокий мятеж «отметил» восхождение на трон Великого Короля.

В булочной, на рынке, на набережных, в портах женщины подстрекали соотечественников на беспорядки: люди кричали, дрались, грабили булочные, возы и корабли с зерном. Для подавления беспорядков приходилось иногда прибегать к помощи гвардейцев, конных жандармов и даже солдат. Чаще всего бунты непосредственно вызывались ростом дороговизны, но воспринимали их как простое проявление «эмоций» (тогда в это слово вкладывали несколько иной смысл, чем сегодня); впрочем, проявление этих «эмоций» вполне могло поддержать и даже подогреть смуту.

Горожане-налогоплательщики создавали правительству серьезные осложнения. Спорный налог люди порой просто отказывались платить; он был своего рода заменителем тальи, которую города платили крайне редко, так что здесь чаще всего взимался налог на продукты или ввозная пошлина. Горожане особенно остро реагировали на повышение ввозных или вывозных пошлин на вина, ткани, железные изделия, а также на повышение налога на «ремесла». Приведем несколько примеров.

В октябре 1643 года волнения в Туре длились почти месяц. Интендант де Гере, описавший эти события (именно он и подавил бунт, причем не без труда), считал виновницей взбунтовавшуюся чернь из предместий, протестовавшую против введения нового налога на вино — 30 су за бочку. де Гере полагал, что несколько злонамеренных купцов толкнули рабочих-ткачей на путь насилия, он детально описывает происходившее: субарендаторов и сборщиков нового налога побили, несчастных обокрали, арестовали и привезли в предместье Ла-Риш; по соседству, в том числе в Блере, происходили нападения на прохожих и путешественников, которых записывали в «вымогателей налогов». Оставшись на какой-то момент без поддержки войск, карабинеры отправились усмирять бунты в Нижнем Мене, интендант не без труда вооружил городских буржуа, решившихся взять в руки винтовки только под угрозой разграбления города: поразительная реакция, которую чуть позже мы увидим и в Париже. Когда войска наконец вернулись, бунтарей прогнали, а предводителя, некоего «капитана Сабо», приговорили к повешению, сожжению и развеиванию пепла по ветру… В последний момент палач испугался и сбежал: его пришлось возвращать manu militari (силой оружия), под охраной «четырех сотен горожан — чиновников, добропорядочных буржуа и крупных торговцев» на рыночную площадь, где его и сожгли.

В 1644 году интенданты сообщают о восстаниях в Марселе и Балансе. В Монпелье, в июне-июле 1645 года, женские выкрики положили начало смуте: их спровоцировало объявление об отмене наема зимних квартир для гостей из Каталонии; дело осложнилось после прибытия откупщиков, требовавших выплаты налога «на ремесленников по случаю счастливого возложения короны на голову Его Величества». Чиновники финансового ведомства и губернатор Шомберг утверждали, что точное число восставших измерялось тысячами — они грабили сборщиков налогов, избивали их, жгли дома. Впрочем, восставшие недолго наслаждались победой: Шомберг задействовал армию и отменил на время сбор налогов. Увы, несколько позже все вернулось на круги своя…

Добавим, что подобные волнения в тот же период, между 1643 и 1648 годами, имели место во многих городах — Клермон-Ферране, Анжере (где противостояли друг другу две «партии»), Сен-Море, Домфроне, Туле, Иссуаре, Манде, Гренобле, Тулузе и многих южных городах, в том числе в Лангедоке и Провансе.

В начале 1648 года «люди, заседавшие в Парламентском Суде Дофине», предупреждают канцлера Сегье (а через него — Мазарини) о недовольстве и угрозе мятежа в провинции, провоцируемых увеличением размера налогов и новыми поборами: «Едва пришло сообщение об увеличении тальи и чрезвычайном налоге для прохода войск, как появились комиссары, чтобы устроить Лионскую таможню в горах Дофине, дабы взимать пошлины за товары, которые даже не ввозятся в город… кроме того, увеличена на 12 денье на каждый ливр [5%] стоимость соли […], что слишком дорого. […] Все эти одновременные займы очень взволновали «простолюдинов, которые почитают себя задавленными налогами: отовсюду звучат выражения отчаяния и угрозы […], способные снова вызвать смуту, как в недавнем времени из-за 5% […] Всего можно ожидать от народа, который не боится пожертвовать жизнью, ибо ему незачем ее беречь». Жалобы? Безусловно! Но вполне обоснованные. Напомним, что в Эмбруне комиссар Лионской таможни и служащий солевого амбара работали с «риском для жизни». И все-таки парламентарии благоразумно признает, что следует «заниматься делами короля», и желают скорейшего заключения мира. Это достаточно сдержанное послание о событиях в провинции, которая считалась небедной и по которой не слишком сильно ударила война, где люди не страдали от голода, дает представление о реальных трудностях губернаторов провинций и народа.

Помимо денег, получаемых от сбора налогов, от продажи и перепродажи должностей и рент и от бесконечных займов, Мазарини и несколько его министров пытались, идя по стопам предшественников, извлечь прибыль из добычи золота близ Парижа, где находились главные залежи богатств королевства. Но Париж — не Эмбрен, не Сабль-д'Олонн и не Монпелье.

Париж показал свой нрав.

В сентябре 1647 года юному королю исполнилось девять лет. Два месяца спустя он, как и его брат, победил оспу, подарившую на какое-то мгновение надежду вечному неудачнику Гастону. Мазарини правил страной как полновластный хозяин, всегда (или почти всегда) поддерживаемый королевой-регентшей, с помощью небольшой группы министров: верного Летелье, хозяина, как тогда говорили, ведомства войны; канцлера Сегье, серьезного человека, хоть и чуточку афериста, который — конечно, после королевы — возглавлял правосудие, получая корреспонденцию из всех провинций; и, наконец, неутомимого Партичелли, посвятившего свои таланты королевским финансам (но и своим тоже), ставший впоследствии господином д'Эмери (он вышел из семьи торговцев и банкиров итальянского происхождения, жившей в Лукке и перебравшейся в Лион, а позже иммигрировавшей в новую подлинную финансовую столицу королевства). В единственном совете, имевшем вес, так называемом «Узком совете» (в «обычном королевском совете» было слишком много интриг), появлялся Мсье, всегда изысканно-вежливый (он переставал «швистеть», как писал кардинал де Рец), он одаривал улыбкой невестку, а иногда и кардинала, и представителей прежней команды — Бриенна и Шавиньи (позже у них случились серьезные неприятности — Бастилия или ссылка, на некоторое время). В пресловутый Совет совести, назначавший епископов и аббатов, входили два или три прелата и господин Венсан: королеву и кардинала изгнали после заговора «значительных». Мазарини назначал тех, кого хотел, в приходы и богатые аббатства, не забывая ни друзей, ни себя самого. Однако не это составляло главную заботу Мазарини. Недавние серьезные трудности обострялись: война, интриги при дворе и в столице — требовалась масса времени и сил, чтобы распутать козни и обойти расставленные ловушки, всеобщий ропот недовольства и — главное — упоительные поиски золота и серебра. Лишь самый большой хитрец мог в начале 1648 года предвидеть, что из создавшегося положения найдется выход и поможет этому время, гениальный мастер, столь высоко ценимый Мазарини.

У кардинала возникли некоторые проблемы, очень обеспокоившие королеву, но они никак не повлияли ни на его обаяние, ни на живость характера, ни на ту фантастическую работоспособность, которая поражала серьезных наблюдателей (в том числе иностранных послов и даже умную и взбалмошную королеву Христину). Он устроился там, откуда мог управлять всем, окружив себя дорогими его сердцу людьми и безделушками (их прислали из Рима), совсем рядом с королевой-регентшей.

Королева, не любившая старый Лувр — сырой, холодный, не слишком чистый, а кое-где совершенно обветшавший, вскоре переехала в находившийся неподалеку нарядный Пале-Кардиналь, окруженный огромным красивым садом, разбитым по приказу кардинала Ришелье. Это прелестное, светлое, но совершенно не укрепленное, даже не защищенное рвом место (об этом придется пожалеть!) стало знаменитым Пале-Роялем (позже дворец был разрушен, от первоначального здания осталось всего несколько камней, сохранившихся после реконструкции конца XVIII века). Сначала Мазарини снимал находившийся за садом особняк Шеври-Тюбеф, который по его приказу расширили, переделали и украсили. Он стал называться Пале-Мазарини (тот, что в Париже, ибо мы часто забываем о существовании дворца в Риме, который хотя и плохо, но все-таки сохранился) и составляет сегодня сердце Национальной библиотеки. Чтобы Мазарини не нужно были идти через парк (слишком долго? утомительно? опасно?), королева в ноябре 1644 года предоставила своему министру апартаменты в Пале-Рояле. Они были отделены от ее комнат длинной, хорошо охраняемой галереей (крепкими итальянцами, которых Мазарини отбирал лично и очень тщательно). Это соседство — весьма, впрочем, относительное — дало повод для злословия; добрые, набожные, добродетельные люди казались оскорбленными. Б действительности же, приличия всегда соблюдались, при беседах присутствовали надежные, умеющие молчать свидетели, которые, конечно, всегда сохраняли дистанцию — и в прямом и в переносном смысле этого слова. А встречаться кардиналу и королеве приходилось ежедневно — согласовывались сложные Дела двора, обсуждались все столкновения в столице и серьезные проблемы королевства.

Внешне королева сохраняла стиль жизни — с Фрейлинами (всегда присутствовала верная, болтливая и полезная Моттвиль, урожденная Берто), поздними вставаниями, обильными трапезами и Долгими молитвами. Анна Австрийская любила указывать свою набожность после вечеров, проведенных за игрой, но тут же прекращала молитву, если детям требовались ее внимание и забота. Анна Австрийская, поздно ставшая матерью, обращалась с сыновьями очень нежно, но подходила к каждому по-своему: один должен был править королевством, другому следовало указать его место. Эта дочь Габсбургов, ставшая супругой одного из Бурбонов, по мере сил хранила влияние и гордость — не всегда удачно — обеих династий, сумев стать выдающейся личностью.