Чтение онлайн

После пышных празднеств по случаю одиннадцатилетия Людовика XIV началось дело иного рода, хотя отнюдь не новое. По истечении трех месяцев со дня 19 сентября некоторые рантье и откупщики оказались без гроша, некоторые даже объявили себя банкротами. Добропорядочные и скромные буржуа взбунтовались, как это часто случалось. Коадъютор не упустил случая: его секретарь Ги Жоли, совершенно преданный ему человек, пытается взбудоражить рантье, заставить избрать двенадцать синдиков, требует поддержки у все еще популярного герцога де Бофора и, естественно, у самого Гонди. Недовольным удается арестовать нескольких сборщиков табели (на которых были оформлены так называемые ренты), и они заявляют, что будут продолжать протестовать перед ратушей. Президент Моле, обеспокоенный бунтом, запрещает собрания, после чего экс-фрондеры требуют нового собрания Высших судов, как в июне 1648 года. Дело было приостановлено после лжепокушений на Ги Жоли, председателя Шартона и некоего маркиза де Лабуле, которые, впрочем, напрасно боялись. Парламент не реагирует, и подозреваемый в покушениях Гонди, прячет поглубже свою ярость, а получившим несколько экю рантье — их всегда находили, осталось только ждать лучших времен. Очень типичная для Парижа ситуация.

Другой типичный эпизод — с привкусом гротеску но значительный на какой-то момент: дело о временно неудавшемся бракосочетании. Речь идет о герцоге де Меркёре, внуке Генриха IV (по линии бастардов Вандомских), и о первой пристроенной «мазаринеточке» — Лауре-Виттории Манчини, племяннице кардинала. Готовились обряд венчания и торжественный ужин, все было назначено на полночь, 19 сентября. Оставался контракт, который все принцы крови должны были подписывать до церемонии. 14 сентября явился разъяренный Конде и заявил, что никогда не согласится на союз отпрыска короля Франции (пусть и незаконнорожденного!) с простолюдинкой (она была римской аристократкой). В бесконечных памфлетах-мазаринадах таких, как Лаура, неостроумно обзывали обезьянами, бесхвостыми макаками, слюнявыми дрянями, черномазыми бастардками. Конде требовал Пон-де-Ларш в Нормандии и «милостей» (денежных) для своего зятя. Заключение брака приостановили (потом оно все-таки состоится), между принцем и кардиналом состоялись трудные переговоры, закончившиеся холодным ужином примирения. Мазарини, испив чашу стыда, подписал совершенно невнятный документ, в котором обязывался ничего не решать и не заключать браков без согласия господина принца, за что тот будет оказывать ему свое «покровительство»… Кто кого обманывал? Кардинал, конечно, решил, что перестанет держать слово (как это уже неоднократно случалось!), как только позволят обстоятельства. Пока же он маневрирует, пытаясь сблизиться с противниками Конде. Невероятное приключение поможет ему.

Вечером 11 декабря на Новом мосту стреляли по карете Конде, но его там не было. В тот день принц отправился в бани (с ним это случалось редко). Покушение? Но кто его организовал? Гонди? Бофор? Мазарини? Испанские шпионы? Возможно, сам Конде? Парламент в полном составе всерьез обсуждал проблему 13-го, Гонди был оправдан, но ничего больше парламентариям сделать не удалось (да и на что он был способен?).

В этой смутной и опасной атмосфере нарастали разногласия между «разночинцем» Мазарини и принцем крови Конде. Принц осмелился быть непочтительным с королевой: потеряв в какой-то момент голову, он в октябре уговорил одного из своих верных людей, некоего Жарзе, капитана гвардейцев, заявить во всеуслышание о своей влюбленности в королеву-регентшу и начать настойчивое ухаживание за ней. Королева сначала посмеялась, но затем прилюдно высмеяла воздыхателя и прогнала его. Конде имел глупость воспринять сей факт как личное оскорбление, заявил об этом и в грубой форме потребовал, чтобы «влюбленного» снова приглашали на вечера королевы. Невероятное дело продемонстрировало — одновременно — умственные способности принца и пределы терпения королевы и оказалось решающим, особенно после всех предыдущих.

Оскорбленная Анна сблизилась с коадъютором при посредничестве своей старой подруги Шеврез (ее дочь украшала ночи Гонди и некоторых других придворных), дала ему понять, что он может надеяться на кардинальскую шапочку, встретилась с ним в монастыре (как в романе!) и постепенно привлекла в лагерь своих сторонников, оторвав на некоторое время от Конде. Два этих человека были абсолютно несовместимы: один — изворотливый и хитрый, другой — грубый и взрывной. В конечном итоге королеве было несложно сблизиться с Гастоном: в глубине души он очень ее любил и хранил ей верность, несмотря на многочисленные измены. Итак, комично-мелодраматичное соединение факторов и интересов объясняют, почему с такой легкостью были арестованы и заключены в донжон Венсенского замка принцы и почему так шумно радовались парижане, неисправимые в своем непостоянстве, помнившие о своих лишениях во время осады год назад.

Событие свидетельствовало о том, что Конде приобретает все больший вес и с ним придется считаться даже в тюрьме, превратившейся, два дня спустя после ареста, в золотую клетку. Почти сразу политический пейзаж Франции начал меняться. Война продолжалась — к счастью. Без больших потрясений, семья и верные друзья заключенных провоцировали волнения в провинциях. Королю и его приближенным следовало готовиться к отъезду…

Жену, мать и сестру Конде попросили (или вынудили) покинуть Париж, и они оказались в укрепленных городах, таких, как Монрон, или в провинциях, считавшихся верными, — Нормандии, Бургундии, Гиени. Друзья Конде — Буйон и его брат Тюренн — прочно укрепились: один — в своих владениях на юге Лимузена, другой — в Стенее, на Мёзе, с надежными частями. Брэзе, тесть принца, укрепился в своей мощной крепости в Сомюре. А испанцы по-прежнему находились на северной границе и в Каталонии, другая ее часть была занята французами, руководимыми Мартеном из Льежа, который вскоре перейдет на сторону Конде. Ситуация в королевстве была неопределенной, шаткой, Мазарини приходилось опасаться и интриг объединившихся на какое-то время экс-фрондеров, и гнева народа, Необходимо было маневрировать среди опасностей.

Кардинал решил действовать через провинции, ибо такой путь представлял по крайней мере три преимущества: удаленность от парижского осиного гнезда, приведение «народа» к повиновению через лицезрение почитаемой персоны юного короля и сбор денег — и для себя, и для государства (через повышение некоторых налогов, что облегчалось присутствием милого королевского семейства и абсолютно надежной свиты военных, гвардейцев, рейтаров, швейцарцев и королевских жандармов). Эта поездка напоминала «большой тур по королевству», который около века назад совершили Екатерина Медичи и молодой Карл IX.

Поездки заняли добрую часть 1650 года. Мы находим двор и кардинала в Нормандии, Бургундии, Гиени, кардинал появляется на полях сражений. Четыре месяца из двенадцати двор проводит в Париже, где плохо переносят его отсутствие (и потерю дохода), кардинал — на месяц меньше (он озабочен и хочет одного — поскорее дожить до совершеннолетия короля и окончания срока регентства).

Поездки по Нормандии длились три недели, в феврале ей предшествовала попытка герцогини де Лонгвилль взбунтовать Руан (где ненавидели ее мужа, человека неискреннего и властолюбивого); герцогиню поддерживала часть простолюдинов, но она продержалась меньше суток, а потом отправилась в Дьепп, где верные дворяне обещали ей помощь.

К несчастью, ни муниципалитет, ни народ не поддержали госпожу де Лонгвилль, было даже возведено несколько баррикад, чему в немалой степени способствовало присутствие Дюплесси-Прадена и нескольких отрядов королевских войск.

Поскитавшись недолго по Нормандии в мужском костюме, герцогиня села на английский корабль и добралась до Роттердама, где к ней вскоре присоединился ее давний любовник — Марсийяк (он вернет себе родовое имя — де Ларошфуко).

Экспедиция оказалась на редкость легкой. Королевское семейство, экскортируемое сотней верных и бравых солдат, въехало в Руан под всеобщее ликование толпы. «Никогда еще народ не выражал такой радости при виде своего короля», — писал Мазарини Летелье 7 февраля, пока немногочисленные войска графа д'Аркура в срочном порядке завоевывали верность нескольких не слишком надежных городов. Чуть позже (несколько дней спустя) Мазарини пишет, преувеличивая любовь к королю: «Нет провинции в королевстве, где королевская власть была бы столь прочна, где бы к ней относились с большим уважением, как в этой провинции». Напомним, что Нормандию жестко «потрепал» первый кардинал… Атмосферой мира и изобилия воспользовались, чтобы обложить налогом в 300 000 ливров три округа (Руан, Кайен, Алансон), и парламент одобрил этот акт не раздумывая. Посол Венецианской республики Морозини, который всегда располагал точными сведениями, писал, что Мазарини собрал 900 000 экю — огромную сумму, равнявшуюся 22 центнерам серебра или 2 центнерам золота. Невероятная цифра — понимаешь, как богаты были ресурсы провинции…

На востоке находились последние части Тюренна и испанцы. Королевским войскам удалось отвоевать у них несколько небольших, но хорошо укрепленных городов, хранивших верность Конде: Данвилье, Жамез, Клермон (в Аргонне). Несколько позже смелый маневр Дюплесси-Пралена спас Ле Катле и Гиз, которые Тюренн и эрцгерцог собирались осадить. Риск нашествия с севера и северо-востока был на время устранен. Герцог де Сент-Эньян овладел Буржем, оккупированным сторонниками Конде, и они вынуждены были скрываться в старой крепости Монрон (Сент-Аман).