Маздак
Шрифт:
Под короной на возвышении снова сидел царь царей, а не в зале, со всеми. Быстрые глаза его перебегали по лицам говоривших. Розбех убеждающе протянул к нему руку:
— Из–за нашей жалости к великим прокрался на трон Замасп!..
Датвар Розбех долго говорил о специально подобранных людях, которых никто не должен знать. Черные куртки–кабы будут их отличием, и в ночи станут вырывать они скверну в Эраншахре. Пусть боятся правды, и тогда воссияет она…
— Скажи нам, датвар, имя человека, которого призвал ты под личиной мобеда Маздака!
Опять лишь на Розбеха смотрел в ожидании ответа вазирг Шапур. Желтоватые глаза Тахамтана скользнули по нему…
И у врача Бурзоя услышал Авраам голос датвара Розбеха. Они сидели друг против друга, врач и датвар, у мерцающих углей и не увидели его. Он остановился у порога.
— Этот, который в красном… говорят, зло в его прошлом…
С арийским безразличием в голосе сказал это врач Бурзой. Нанизанные на нить косточки были у него в руках, и он передвигал их по кругу, размеренно, одну за другой. Тогда заговорил Розбех:
— Тот, ушедший Маздак был так велик, что не видел земли. Диперанская мягкость мешала ему прямо смотреть на мир…
Неподкупный датвар продолжал спор с мертвым, и раздражение было в его голосе.
— А этот… который в красном?
— Для сокрушения лживых нужен он нам. Мы уберем его, когда исполнит свое!
— Он уже начал!
Розбех резко вскинул голову, посмотрел пристально на врача Бурзоя. Но тот перебирал косточки…
Вчера, после Царского Совета, въехав на мостик перед своим дворцом, свалился с коня вазирг Шапур. Говорили, что о камень разбил он голову.
4
Розовое покрывало задевало его всякий раз в коридоре. Как солнце из–за туч, настойчиво выплывало ему навстречу круглое розовое лицо. Что–то забытое померещилось ему. Она пришла, когда уехал управляющий Мардан, но только по бусинкам в розовых глазах узнал он Мушкданэ — дочку садовника…
Дешевым вавилонским мускусом безмерно пахла она в подтверждение своего имени. Мягкое и круглое было все теперь у нее, и знала она то, о чем он даже не слышал. Руки ее тоже стали пухлые и теплые. Но потом наступило отвращение…
Деловито лаская его, она рассказывала, как Мардан ее любит, что у него в округе есть враги среди деристденанов, но он всем им устроит ловушку и скоро станет главным в красном рустаке. Сам великий Маздак, не тот, мертвый, а другой, приехавший из Шизы, его знает… Она отрывалась, чтобы сделать убедительный жест, снова припадала к нему и опять потом с того же слова продолжала прерванный разговор. О первой ночи у стены она и не вспомнила. Он принимал ее в удобные дни по необходимости…
Красная кожаная куртка маленького Аббы порвалась на боку, и остановившиеся глаза были у него. Из Междуречья возвратился он, где со специально отобранными людьми нового пайгансалара — «Охраняющего Правду в Эраншахре» — громил имения упрямых. Рассказывали, что иудейки там сами топились в каналах…
— Да!.. Да!.. И ложь! И кровь, если необходима для сияния правды…
Абба кричал. Руки и губы у него тряслись, и зрачки были расширены…
Вчера на торговом подворье мар Зутра отозвал вдруг Авраама на пустой айван перед складами. Суровые черные глаза экзиларха вдруг увлажнились, в горестной растерянности обратились к нему:
— О, где Абба — благословенный сын мой?..
Авраам молчал. Беспомощно упали большие руки мар Зутры, и густая, вкруг всего лица, борода поникла, торчала нестрижеными клочьями…
Тревожная тишина стояла в пахнущем свежими вениками складе товарищества. Розбех наложил неслыханный налог на все караваны — речные, морские и сухопутные, — на выделку кожи, полотна, красок и бронзы. Говорили там вчера о близившейся войне…
А сегодня утром стало известно, что бежал из Ктесифона со своими людьми высокий иудейский экзиларх мар Зутра…
Абба все кричал. Врач Бурзой размешал что–то в чаше, поднес к его рту. Тот пил, вздрагивая всем телом, и зеленоватая лекарственная вода стекала на грудь. Потом он обхватил голову руками и затих…
Рыжий диперан Махой, которого все называли Лев–Разумник, явился вдруг в новой одежде. Черная кожаная куртка–каба была на нем, и все примолкли. Они уже действовали, люди в черном, специально отобранные для борьбы со скверной, и возглавлял их невидимый пайгансалар.
Лев–Разумник испытующе посмотрел на уснувшего Аббу, значительно помолчал. Львом прозвали его когда–то за любовь к военной форме. Расширяющиеся у бедер штаны были так подтянуты на нем, что тонкие ноги, казалось, растут прямо из груди. Он все разводил кругленькие плечи и прохаживался взад и вперед, резко выбрасывая с ногой половину задницы…
Кто–то спросил его о пайгансаларе — «Охраняющем Правду в Эраншахре». Лев–Разумник нахмурился, еще раз прошел из конца в конец комнату, вернулся, остановился как раз посредине:
— Вы, конечно, понимаете, что даже с близкими людьми я не могу делиться чем–нибудь относящимся к службе. Лишь одно скажу: это большой человек. «Меч Правды» называют его у нас! — Взявшись за шнуровку куртки Авраама, он приблизил к самому его лицу свои выкаченные глаза и принялся объяснять смысл правды Маздака. В основе всего — «Четыре»: Различение противоположностей, Память, Мудрость равновесия, Радость удовлетворения. Затем следует «Семь» и «Двенадцать». — Тут не может быть середины. — Лев–Разумник отпустил шнуровку и два раза ударил ребром ладони о другую ладонь. — Мы их или они нас!..
Ночью, проезжая у царского канала, услышал Авраам сдавленный человеческий крик. Он подъехал ближе, слез с коня. Тайяр темнел на стылой воде у самого берега. Луна расползалась по небу, и в желтом тумане увидел он, как волокут длинными крючьями для утаскивания мертвых плачущего человека. К черной дыре на тайяре подтащили его и столкнули вниз. Глухие стенания, мужские и женские, доносились откуда–то из–под воды…
— Эй, ты!..
Черный человек приблизил руку, и потайной факел ослепил Авраама. Кто–то вывернул его куртку на груди, обнажил царский знак.