Меченый
Шрифт:
Я пожал плечами:
– Что тут представлять? Мамы и Ларки – нет. А тот, кто их убил, – жив. Месть – это его смерть.
Бразз зачем-то поднял взгляд к потолку и тяжело вздохнул:
– Не все так просто. Месть – это прежде всего молчание. Ибо если ты кому-то проговоришься о своих намерениях – то умрешь еще до того, как увидишь цвет крови своего врага. Потом – терпение: если ты окажешься недостаточно терпеливым, то начнешь слишком рано и закончишь тем же. Ну, и…
– Я не болтлив, – перебил его я. – И уже умер. Вместе со своей семьей. Так что смерть меня не страшит.
Кузнец вздрогнул, как от удара, прищурился и… все-таки закончил начатую фразу:
– Ну, и последнее: месть – это одиночество и в жизни, и после нее: если ты все-таки заберешь ЕГО жизнь, то НАВСЕГДА лишишься Посмертия. Значит, уже никогда не увидишь своих родных…
Я закрыл глаза, вспомнил, как выглядела Ларка на погребальном костре, скрипнул зубами и криво усмехнулся:
– Пусть так. Зато я сделаю то, что должен.
Бразз задумчиво оглядел меня с головы до ног, потом выпрямился во весь рост, расправил плечи… и весомо сказал:
– Я, Бразз по прозвищу Борода, беру тебя, Кром, сын Растана, в ученики. Твои кости – мое мясо [113] .
– Мои кости – твое мясо, – эхом повторил я. И поклонился. В пояс: – Спасибо, Бразз!
113
«Твои кости – мое мясо» – ритуальная фраза, обозначающая правовые границы того, что дозволено мастеру по отношению к ученику. В данном случае – полное содержание плюс минимально допустимая заработная плата.
– Спасибо, Мастер! – проворчал кузнец. Потом вцепился в клещи и мотнул головой куда-то вправо: – Меха видишь? Вперед…
Вспоминать об этом дне оказалось на удивление приятно. И я, обнаружив в себе давно похороненное чувство, здорово удивился: вроде бы еще совсем недавно, во время последнего погружения в себя [114] , проведенного под руководством брата Арла, я пытался найти в себе хоть какие-то признаки чувств. И не нашел ничего, кроме пустоты с едва заметным привкусом горечи.
114
Погружение в себя – местное название медитации.
– Двуликий пока еще смотрит на тебя своей темной половиной, –мысленно повторил я слова жреца, сказанные мне на прощание. И вздрогнул, сообразив, что тогда не обратил внимания на акцент, сделанный Арлом на слове «пока»!
– Что значит «пока»? Он что, может повернуться и светлой? – вслух спросил себя я. И, услышав удаляющийся перестук копыт, мысленно обозвал себя придурком: от меня убегало мясо. То самое, ради которого я сюда и пришел!
Следующий раз Двуликий посмотрел на меня аж под утро. Когда я основательно продрог и начал подумывать о возвращении, слева от здоровенного ясеня сгустилось пятно мрака и медленно двинулось вдоль края поляны.
Шаге на десятом оно вышло в свет Дейра, и я облегченно перевел дух: это была косуля, а не кабан [115] . А значит, у меня появилась возможность вернуться в охотничий домик с добычей.
Конечно, по-хорошему, охотиться на косулю в середине третьего лиственя было неправильно – в это время косули ходят стельными [116] и линяют. Только вот для нас, уже почти забывших, что такое еда, даже пуд мяса должен был стать шансом на жизнь.
115
При попадании арбалетного болта (кроме ЦНС) животное не испытывает болевого шока. Поэтому, как правило, уходит. Хоть и недалеко. Преследовать кабана-секача – дело далеко небезопасное.
116
Стельный – то есть беременный.
Арбалетный болт вылетел из направляющего паза с легким щелчком. И попал. Косуля пошатнулась, упала на одно колено… и сорвалась с места.
Прыжок… другой… третий… – она неслась к опушке, как выпущенная из лука стрела. И не собиралась останавливаться.
«Интересно, надолго ее хватит?» – проводив ее взглядом, угрюмо подумал я. Потом на всякий случай перезарядил арбалет, спустился с вышки и побрел в лес. Искать подранка.
Казалось, что тропинка, ведущая от поляны с вышками к охотничьему домику, ложится под ноги сама собой – не успел я вломиться в лес на одной опушке, как передо мной замаячили просветы второй. И почти сразу же донеслось еле слышное журчание родника.
«Все, пришел. Сейчас поедим…» – мечтательно подумал я, поудобнее перехватил сверток с мясом… и замер: со стороны дома раздался крик боли, многоголосый возмущенный рев, а вслед за ними – частый перестук топоров!
«Рубят дверь!!!» – сообразил я, сбросил с плеча сверток с мясом, сорвал с пояса арбалет, вставил ногу в стремя и зацепил тетиву за висящий на поясе крюк.
Разогнулся, аккуратно вложил болт в направляющий желоб и рванул на звуки ударов.
Половину перестрела до домика я пробежал за два десятка ударов сердца. И все равно чуть не опоздал – за пару мгновений до того, как я увидел знакомые стены, перестук топоров затих, и до меня донесся грохот падающей на землю двери.
– «Элмао-коити-нарр…» – выдохнул я и разрядил арбалет в спину, затянутую в видавшую виды кольчугу. Первую, попавшуюся мне на глаза.
Граненый наконечник болта, выпущенный практически в упор, с хрустом разорвал кольца и бросил хозяина кольчуги на колени. А через мгновение на его голову опустилось и навершие моего посоха.
На хруст проламываемого черепа повернулся второй – заросший бородой дядька в рваном кожаном нагруднике, баюкавший руку, перевязанную на редкость грязной тряпкой.
Под Благословением Двуликого его движение было медленным-медленным. И я, в мгновение ока сократив дистанцию, вбил посох ему в висок еще до того, как он дотянулся до рукояти прислоненного к стене ржавого двуручника.
В этот момент из дому донесся треск рвущейся ткани и оглушительный рев:
– Ну че, девка, допрыгалась? А нечего было дверь захлопывать, коли уж открыла!
Вслушиваться в происходящее в доме было некогда – ко мне уже несся совсем молоденький паренек с перекошенным в крике лицом и вскинутым над головой топором.