Чтение онлайн

— Я готов приказать людям убить тебя тут же на месте! — крикнул взбешенный военачальник.

— Тогда тайна моя ляжет со мной в могилу, вытечет с кровью моей в песок пустыни и с последним вздохом моим разлетится по ветру, безумец! — отвечал бесстрастно старец.

Египтянин смутился, не зная, что ему делать, и подозрительно взглянул на Скитальца. Но тот казался совершенно безучастным. Тогда, посоветовавшись с товарищами, начальник конвоя попросил Скитальца сойти со своей колесницы и выступить на двенадцать шагов навстречу старику, а того со своей стороны сделать то же. Так они сошлись на глазах и стражи, и всадников Фараоновых, а их те не могли слышать.

— Привет тебе, Одиссей из Итаки! — сказал старик в нищенском рубище.

Теперь и Скиталец, в свою очередь, узнал своего собеседника.

— Привет тебе, жрец Реи, начальник и хранитель сокровищницы Фараона!

— Я только жрец и ничего более, Скиталец, так как царица Мериамун в своем гневе лишила меня всех этих званий, почестей и даже всего скопленного мною имущества из-за тебя, Скиталец, из-за бессмертной, любовь которой ты приобрел! Но слушай: я узнал путем тайной магии о сне Фараона и о том, что ты будешь послан воевать с врагом и, переодевшись нищим, взял самого быстроногого в Танисе верблюда и поспешил сюда окольным путем, чтобы встретить тебя. Мне хотелось только узнать, как это случилось, что ты обманул бессмертную в ту ночь, когда она и я ждали тебя у пилона храма Гаттор. Оттуда я по ее настоятельной просьбе проводил ее во дворец и за то лишился всего, а воплощенная красота вернулась в свое святилище и теперь горько оплакивает твою измену!

— Скажи мне и ты, Реи, знаешь ли ты чары и колдовство Мериамун, знаешь ли, каким образом она привлекла меня к себе и овладела мною в образе Златокудрой Елены Аргивянки?

И герой в нескольких словах рассказал старому Реи все случившееся с ним, как он поклялся Змеем, когда должен был клясться звездой.

Когда Реи услышал, что Скиталец поклялся Змеем, он невольно содрогнулся.

— Ну, теперь я знаю все! — воскликнул он. — Не бойся, Скиталец, не на тебя обрушатся все беды и несчастья и не на бессмертную, которую ты любишь. Змей, обманувший и соблазнивший тебя, отомстит за тебя!

— Реи, — произнес Скиталец, — одно я поручаю тебе! Ты знаешь, что я иду на смерть! Прошу тебя, повидай ту, которую ты зовешь Гаттор, и расскажи, как я был обманут и как я несчастлив; если она будет знать об этом, я умру спокойно. Скажи ей также, что я молю ее прощения и люблю только ее одну!

— Это я обещаю тебе! — отвечал Реи. — Но смотри, всадники ропщут: нам пора расстаться. Знай, однако, что войско неприятельское надвигается с востока по восточному рукаву Сихора. На расстоянии одного дня пути от города Он горы спускаются к самому краю реки; в этих горах есть скалистое ущелье, через которое неизбежно должен пройти неприятель. Там ты устрой засаду и там у Просониса разобьешь врагов. Прощай! Я разыщу Гаттор и скажу ей все, о чем ты просил меня, но предупреждаю тебя, что руки судеб тяготеют над страной этой. Странные видения роятся в моем мозгу, предвещая недоброе. Прощай.

С этими словами старец вернулся к своему верблюду и, объехав войско, быстро скрылся в пустыне среди облака и пыли.

Скиталец и конвой продолжали свой путь. Первый никому ничего не сказал о том, что ему сообщил старик, заметив только, что он уверен, что это был посланник богов, преподавший ему наставление, как вести войну.

Вскоре они прибыли в город Он, где уже собрались войска Фараона на огромном, обведенном высокой стеной пространстве перед храмом Ра. Здесь они раскинули свой лагерь, у подножия обелиска, стоявшего у ворот внутренней решетки храма, воздвигнутой Реи по образу обелиска Фив, поставленного божественным Рамзесом Миамуном во славу Ра на все века.

Когда колесница, на которой уезжал Скиталец, скрылась в облаке пыли, в необъятной пустыне, с глаз следившей за нею царицы Мериамун, она сошла со стены и спустилась с кровли дворца в свои покои, где оставалась одна, пока не настала ночь. В окружавшем ее мраке преступные мысли одна за другой родились в ее душе. Не клялся ли Скиталец, что, когда умрет Фараон, а Елена Аргивянка переселится вслед за ним в царство теней, он возьмет ее себе в жены? Все равно, не впервые она решается на кровавое дело! Ей суждено путем преступления достигать того, чего она желает, она пойдет и теперь этим путем.

Приложив руки к двуглавой змее, опоясывавшей ее стан, царица произнесла таинственным шепотом:

— Озирис призывает тебя, Менепта! Озирис призывает тебя! Тени тех, что погибли из любви к тебе, Елена Аргивянка, собрались у ворот. Фараон, ты умрешь в эту ночь! Завтра в ночь ты, богиня красоты, перестанешь быть тем, что есть. Мужчины не могут причинить тебе вреда, но огонь не откажется отомстить за всех… а в женских руках, готовых разжечь твой похоронный костер, недостатка не будет!

Просидев еще некоторое время в глубоком раздумье, Мериамун вдруг поднялась и ударила в ладоши. Когда явились слуги, она приказала нарядить себя в лучшие царские одежды и убрала голову свою уреусом, этим кольцом змеи, знаком могущества, затем опоясала себя поясом двуглавой змеи, знаком мудрости, потом, достав что-то из потайной шкатулки, она скрыла это у себя на груди и, блистая красотой и царственным величием, прошла в длинную залу, служившую преддверием залы пиршества. Здесь собрались все принцы царской крови и царедворцы. Когда Фараон взглянул на нее, то поразился ее красотой, и уязвленное, скорбное сердце его позабыло на мгновение все печали; он снова полюбил ее, как много лет тому назад, когда она овладела его сердцем во время игры в фигуры (шахматы). Мериамун же уловила в его глазах взгляд любви, и вся накипевшая у нее на сердце ненависть всплыла со дна души, но уста ее ласково и приветливо улыбались Фараону и шептали ему добрые слова. Царица сама подливала Фараону вино, глаза ее сверкали все ярче и ярче, она улыбалась все приветливее и заманчивее, пока, наконец, Фараон ничего так не желал, как только вновь насладиться ее красотой.

Когда кончился пир и все разошлись, в длинной зале, служившей преддверием зала пиршеств, и покоях Фараона остались только Фараон Менепта и царица Мериамун. Он приблизился к ней и робко взял за руку, заглядывая ей в глаза. Мериамун не отдернула своей руки и не сказала ему никакого гневного слова.

Тут же на краю золотого стола лежала лютня, а также доска для фигурной игры и сами фигуры из чистого золота самой художественной работы, а также и кости для игры.

— Мериамун, — сказал Фараон, — уже давно мы с тобою не знали друг друга. Я потерял твою любовь одним неудачным ходом, как при игре в фигуры, дитя наше умерло, войска погибли и рассеяны; враги обступают нас со всех сторон. Теперь одна любовь осталась нам, Мериамун.

Она взглянула на него ласково, как будто скорбь и печаль смягчили ее жестокое сердце, но не сказала ни слова, и Фараон продолжал:

— Может ли умершая любовь вновь ожить и воскреснуть, может ли заснувшее чувство вновь пробудиться, а прогневанная любовь — простить?

Мериамун взяла со стола лютню, и пальцы ее стали беззвучно перебирать струны.

— Я не знаю, — отвечала она, — да и кто может знать?

— Ну, так вот что! Послушай! Когда-то ты выиграла у меня мою корону в фигуры. Не дашь ли ты мне сегодня выиграть твою любовь?

Они призадумалась на минуту, затем отвечала:

— Хорошо! Постарайся выиграть, господин: весьма возможно, что на этот раз я проиграю. Позволь мне, государь, расставить фигуры и принести тебе чашу вина.

Расставив фигуры, она перешла в другой конец залы и, взяв там с поставца большую золотую чашу, поставила ее под руку Фараона. Последний' был так увлечен и так озабочен ходом игры, что ни разу не притронулся до чаши губами. Глаза царицы горели; щеки пылали в полумраке длинной залы, освещенной только несколькими светильниками. Кругом было тихо, во дворце все спали. Счастье попеременно склонялось то на ту, то на другую сторону, наконец, Мериамун проиграла, и Фараон с торжеством снял фигуры с доски и, высоко подняв чащу, залпом осушил ее. Но едва поставил он чашу на место, как воскликнул: «Фараон умер!»