Чтение онлайн

Самым циркулируемым слухом в «Останкине» являлась информация об исчезновении Фридмана. Его официальная супруга Дарья Доева, управляющая рекламой и производством, оставшись без связи и поддержки, впала в депрессию и умотала на дачу. Поговаривали, что ей кто-то угрожает. Когда компетентные органы задали этот вопрос Лорду, он ответил, что он вовсе не такой… На этом допрос закончился.

Авторитетная телеакадемия приказала долго жить в силу полного разброда и раздрая, аналогичного конфликту в Союзе кинематографистов. Там бывший глава кинодеятелей приватизировал мираточащую луковицу и заявил, что только он один правильно крестится. Новоявленный босс приказал своим сторонникам проигнорировать Московский кинофестиваль и новый съезд, байкотировать премию «Белый орел» и суд, признавший его нелигитимным, а главное – отобрать у старого главы союза печать, счета и «Оскара». Сам «Оскар» остался глух к распрям, но согласился рассматривать себя в виде оружия дуэли. Секундантом старого главы, который говорил, что нового главу подставили темные силы, стал агент национальной безопасности, а нового, который на самом деле был старше старого, – агент 007. Агенты ФСБ, спецназ ГРУ, структуры СВР, воссозданный СОБР и другие силовики самоустранились. Они были заняты реальной войной.

А тут, как всегда, пир во время чумы… «ТЭФИ» подвергли унизительной обструкции в угоду новой премии, номинации которой сортировали не специалисты, а только зрительские рейтинги. Организаторы назвали приз «Дерби». Скаковая лошадь, выпрыгивающая из экрана. Статуэтку изготовили из золота, рамка экрана и грива скакуна были платиновыми. Вместо зрачков сверкали бриллианты из Республики Саха.

Декораторы украсили сцену массивными металлическими звездами. Художники по свету создали иллюзию звездопада на фоне ночного небосклона. Ведущие появлялись из чрева Останкинской башни, напоминающей ракету с первым космонавтом.

Публика на церемонию собралась взыскательная: кумиры эстрады, мэтры телевидения, деятели искусств, известные режиссеры, актеры, роскошные теледивы и их продюсеры, поп-идолы, которых попросили занять сцену в перерывах между вручениями, журналисты и политики, словом, весь цвет.

Из Англии выписали Боя Джорджа, что прибавило скандальности, учитывая его постоянные приводы под конвоем констеблей в лондонский Скотленд-Ярд. Персона автора сингла «Ви шел ту ми фром хард» была призвана усладить вкусы как бывших зэков, так и действующих геев. Цветы вручали всевозможные мисс от «топ-файфа» конкурса красоты «Мисс Россия» до «ферст фо» «Мисс Вселенной». Здесь была и моя хорошая знакомая, обольстительная Вера Красова, девушка мечты, достойная уважения, моего в частности. Не за то, что гордилась своим статусом, что теперь вела шоу в парном конферансе с Иваном Ургантом. Это нормально. Именно я первым посоветовал Вере периодически «включать надменную». Но уважал я ее за то, что она, невзирая на ухаживания толстосумов, оставалась верна своей первой любви – скромному суши-повару, с которым не желала расставаться ни за какие коврижки. Правда, я не имел возможности отследить поведение красотки в момент ее алкогольного опьянения. Может, зря я идеализирую людей…

Наступил черед номинации «Лучший ведущий общественно-политической программы». На сцену поднялся рабочий завода «Красный пролетарий» и прядильщица с Ивановской мануфактуры. Им выпала честь объявить народных любимцев. Зал замер, уставившись на экран.

Прядильщица объявила трех номинантов: Соловьев, Заречная, Максимов. Недосягаемый столп профессионализма и пара относительных новичков высшего медиаэшелона. Чье же имя в конверте? Конверт в руках у прядильщицы. Она хлопает глазами и запинается. Нелепость ее наряда уже никого не волнует. Главным условием шоу объявили народность, искренность, правду. Все приходят в своем. Никаких гримеров и визажистов. Народ устал. Народ хочет видеть реальных людей, а не постановочный фольклор.

На экране промелькнули нарезки с сюжетами о трех лучших в стране ток-шоу. «Барьер», «Детектор лжи», «Взлеты и падения»… Показали маникюр прядильщицы. Даже домохозяйки на кухнях возмутились. Но теперь они не завидовали телевизору. Там звали на программу простых тружениц, таких же, как они. И даже чуть страшнее… Нет, прядильщица была намного страшнее. У нее на ногтях были заусенцы. А рабочий ничего. Статный.

«Стахановец» не числился в шутниках, но вспомнил, что режиссер просил его пообщаться с ткачихой на предмет ее гардероба. Он пообещал, выслушав для примера пару дежурных реплик от сценаристов, но так и не подготовился к диалогу. Набравшись смелости, он брякнул:

– Хорошо выглядишь!

– Ты тоже, – поддержала «коллегу» ткачиха.

– Замужем? – с угрюмым видом спросил рабочий.

– Пока нет, – искренне ответила она.

– Надо что-то решать… – двусмысленно вздохнул рабочий, – кто рвать будет?

– Кого?

– Не тебя, конверт!

Все согласились, что реплики были смешными. Рабочего инструктировали долго, как именно они обязаны поступить с конвертом. Но он, ободрившись аплодисментами, молниеносно вырвал конверт у прядильщицы и зачитал голосом Левитана, каким он его представлял, имя лауреата.

– Влад Максимов!

Я находился в зале. Сидел с краю в седьмом ряду. Все это время я словно пребывал в беспамятстве. Но свою фамилию я все-таки услышал. Рабочий, имитирующий голос диктора войны с виртуозностью фрезеровщика, играющего в гольф, меня разбудил. Я встал на ватных ногах, но они понесли мое так же облегченное эйфорией тело к сцене. Зал рукоплескал. Многие встали, выкрикивая: «Браво!»

Я принял награду и, подойдя к микрофону, произнес:

– Видит бог, я никого не подсиживал и занял освободившуюся ячейку, которую занимал до меня достойный… Этот ветер овации, который едва не ожег мое лицо, пока я бежал к сцене… Нет ничего приятнее, чем получить ожог от подобного ветра. Мне выпала честь подхватить чужое знамя. Так же до меня подхватывали его другие. Но я понял – его мало принять из чьих-то рук, его нельзя уронить. Оно должно реять на этом облагораживающем ветру, который обжигает. Теперь это и мое знамя. Оно никогда не сгорит, потому что само является огнем правды. А этот огонь выжигает только черствые сердца. Эта награда – залог моей популярности. Популярность у меня теперь есть. Но только сейчас я осознал, что мне ее мало. По-настоящему я нуждаюсь лишь в вашей любви. И я знаю, как ее заполучить. Я докажу вам, мои зрители, что я… я люблю вас!

Хотел образно. Получилось витиевато. Волновался. Через секунду я уже пилил себя за сумбурный спич.

Затем состоялся фуршет. Сливки общества атаковали шведский стол. Все выпивали и закусывали за здоровье лауреатов «Дерби». Звучал джаз. Солировала какая-то мулатка из новых фавориток Бутмана. Никто не говорил о войне, о кризисе, о безработице. Те, кто находился здесь, были далеки от народа.

Меня поздравляли. Без конца хвалили. Дружески похлопывали по плечу. Пожимали руку. Восхищались моим мастерством. Даже просили автограф. Я, наверное, сиял. Как электрическая лампочка в сто ватт. Мне хотелось, чтобы Инесса разделила со мной и горечь своего фиаско, и радость моего триумфа. Я не спускал с нее глаз. Она была в красном атласном платье с глубоким вырезом спереди. Я не держал на нее обиды и надеялся, что она не злится на меня. Обижаются от бессилия, а я сейчас был силен как никогда. Я и выглядел истинным победителем. Мне так казалось.

Победители подходят первыми. Взяв с подноса два фужера с шампанским, я предложил один Инессе. Она не отказалась.

– Благодарю, – улыбнулась теледива. – А мне показалось, что тебе сейчас не до меня. Вокруг вьется столько хорошеньких манекенщиц.

– Не могу поверить. Ты же не можешь уступать во всем, особенно конкурируя с девушками.

– Кстати, я считаю справедливым, что была представлена среди мужчин. Это означает, что я все равно победила!

– Согласен.

– Ты все еще в обиде на меня за тот вечер? – Она перевела разговор в интимную плоскость. – Я просто не хотела испортить то, что пока в зародыше. Дружбы.

– Так, значит… – я отпил глоток шампанского, – это к тому, что мы навсегда останемся друзьями…

– Не сердись. Хотя бы по случаю праздника. – Она чокнулась со мной и тоже пригубила шампанское.

– Скажи, а что ты думаешь по поводу новой концепции отбора претендентов на премию? – сумничал я. – Правильно ли, что все решают зрители?