Медосбор
Шрифт:
— Ловко сработано, — сказал боцман.
А на плотике с Пеструшкой в руках стояла женщина и что-то кричала, но мы были уже далеко, и только одно слово донес нам ветер, докатили серебристые волны:
— О-зор-ни-ки!..
Моряна
Серый дождь и серый асфальт провожали меня из Москвы. А друзья говорили:
— Ну зачем? Ну куда? Ну почему на Каспий? Там, наверно, начались штормы и дует эта… как ее?.. моряна. Лучше бы ты не ездил.
— Моряна? — зачарованно переспрашивал я.
И что-то нетерпеливо напрягалось во мне, как стрелка электрических часов перед очередным прыжком. Мне было весело смотреть на зеленый монолит состава и знать, что еще несколько минут — и он понесет меня через ночное полудремотное покачивание на полке, через поглощающее бдение у окна, через невинную полуправду дорожных разговоров, через грусть случайных встреч куда-то вдаль, к отрешению от всего привычного, чтобы с обтоскованной радостью мне обрести его вскоре вновь.
Пора!
Зашипело под вагонами; люди, точно подхлестнутые, быстро побежали по перрону, и проводники уже встали на подножки. Им, вечно уезжающим и приезжающим, не понятно волнение пассажиров, и поэтому они снисходительно насмешливы с ними:
— Ну-ну, прощайтесь скорей. Поехали.
Да, скорей, скорей! Утробно загудел электровоз. Потом почти неощутимо дрогнул пол под ногами, в дверном проеме сдвинулся фонарный столб, и начался этот долгожданный усладительный переход от покоя к всепокоряющему движению.
Осеннее солнце встретило меня в Астрахани — неназойливое, нежное солнце сентября, солнце астр, винограда и первых желтых листьев на асфальте.
Вчера я получил разрешение в совнархозе идти на моторной рыбнице в море и теперь стою на ее палубе, дожидаясь отплытия.
На берегу высится огромный конус соли. Одна сторона его, обращенная к солнцу, золотисто-желтая; теневая — голуба, как снег в лунную ночь. Пахнет хлором — едковато и стойко. Причалы связаны из толстых бревен, баржи тяжелы и черны, река сокрушительно сильна в своем монолитном стремлении к морю.
Мне видно, как наш капитан с узелком чистого белья крохотным жучком пробежал к нам по борту баржи.
Пошли!
Внизу, мелко сотрясая все судно, застучал двигатель.
И пока не скрылись из виду причалы, мы видели в прочном, тяжелом, громоздком переплетении бревен двух девочек — дочерей капитана — и женщину — их мать.
Проснулся и сразу почувствовал, что у меня есть какая-то радость. Долго не мог догадаться, какая же, но вышел из провонявшей выхлопным газом каюты и понял, что радость — это свет. Им было заполнено все пространство, которое охватывал глаз, — легким прозрачным голубым светом, каким, по наивным представлениям моего детства, должен быть залит рай. Мы давно уже шли морем.
Наша рыбница ползла по нему, как муха по огромной выпуклой линзе, прикрытой дымчатым куполом, и нигде — ни на воде, ни в небе — не было больше ни одной темной точки, препятствующей взгляду. Только к полудню показался на горизонте бесформенный силуэт плавучего завода, а поодаль, слева от него, густо рассыпанные парусные реюшки с очень стройными легкими очертаниями, зыбко истаивающими в голубоватой дымке далей.
— Вы счастливый, — много раз говорили мне в тот день.
Это потому, что после долгих штормов упал вдруг штиль, и мягкое осеннее тепло ровно струится теперь над морем. Днем оно до синевы сгустило свою окраску, словно светится все изнутри, и какая же благодать, какое умиротворение этот голубой чистый свет! И где же тот седой, суровый, просоленный Каспий, с которым заочно свыклось воображение?
Вечером я стою с парторгом плавучего завода Егоровым на верхней палубе. Море опять сменило свой цвет на серо-голубой, почти стальной, а горизонт по всему кругу стал нежно и туманно розов.
— Солнце красно с вечера — моряку бояться нечего, солнце красно поутру — попадет моряк в беду, — сказал Егоров.
Несмотря на китель и фуражку с «крабом», он весь какой-то отечески домашний, и кажется, что стоим мы не в открытом море, над трюмами, полными рыбы, льда и соли, а где-нибудь на веранде дачного домика.
Еще не дотлел закат, когда вышла совершенно рубиновая луна и, поднявшись выше, стала редкого — золотого — цвета.
Пятнистая рыжая кошка, припадая к палубе, сторожила штормовичков — маленьких птичек, меньше нашего мещанина-воробья.
— Штормовики — к ветру, — сказал парторг.
А красное с вечера солнце? Все — неизвестность и радостное ожидание для меня в этом мире.
Утром поднялся чуть свет и через плашкоут, причаленный к плавзаводу, перебрался на ту же моторную рыбницу. Там еще спали. Я тоже прилег на ларе с солью и смотрел, как при полном рассвете на небе продолжала ярко сиять луна. А в глазах у меня сверкающим каскадом низвергалась в трюмы рыба. Вчера я так долго смотрел на разгрузку подходивших к заводу парусных рыбниц, что блеск чешуи словно ослепил меня, заслонив все окружающее этим сильным зрительным впечатлением.
Рыба, рыба, рыба…
Помню, как откинули на палубу брезент, и все, даже привыкшие к ее изобилию рабочие завода, ахнули, увидев россыпь красноперок, никельно сверкавших под солнцем своей чешуей и как-то особенно явно обнаруживших на этом фоне яркую окраску плавников.
В длинных ящиках, переложенные кусками льда, распластались зеленые крокодилоподобные щуки; матовые судаки остекленело таращили пустые глаза… Но не эта случайная рыба определяла смысл всего, что совершалось сейчас в море, — скрипели на рейде якорными цепями плавзаводы, на долгие недели уходили от семей рыбаки, стучали моторы рыбниц, надувались паруса реюшек.
Шла вобла.
В солнечном свете днем, в прожекторных лучах ночью тусклым потоком живого серебра переливалась она из трюма в трюм, вымачивалась в крепких тузлуках, раскачивалась под теплым ветром на вешалах, варилась в артельных котлах рыбаков.
В то утро мы вышли на приемку воблы к острову Тюленьему. Пресная вода, хлеб, соль, лед и письма — наш груз. Соль навалена кучей на палубе, она лучисто сверкает, искрится, а рядом моторист Жора Латышев в красной майке, расстелив брезент, священнодейственно готовит завтрак. Молод, силен и ловок. Толстыми пластинами нарезал холодное мясо, вытряхнул на чистую доску дымящуюся воблу, виртуозным взмахом топора развалил серебристо-красный арбуз.