Чтение онлайн

Встреча с друзьями, которых он был так рад видеть, хоккей, паб, ушедшая электричка, пропавшие телефоны, выталкивающий в спину милиционер, вихрастый водитель, «Скорая помощь», приведшая в больницу скорой помощи, – не могли мне его дать.

Вдохновение мне мог дать только он сам. Но он уходил от меня – рано, глупо, нелепо. Какое уж тут вдохновение?

Я держала себя в руках – не пугать врача, не пугать медсестер. В голове бегущей строкой неслась без пауз, без пробелов, без запятых короткая фраза:

– Неможетбытьнеможетбытьнеможетбытьнеможетбыть…

– Ты на меня сердишься, Машенька? – последнее, что он сказал мне в тот вечер.

– Я не сержусь на тебя, я тебя люблю, – отвечала я сейчас, сжимая его руку – уже привычно пухлую, прохладную, непослушную.

Ровно через четыре минуты врач попросил меня идти за ним. Я уже было пошла, а потом вернулась, наклонилась и еще раз поцеловала – как тогда, на перроне, вернулся и поцеловал он.

С икон, стоявших у изголовья кровати, беспомощно смотрели святые. За спиной беспомощно хлюпал носом врач.

– Это точно конец?

– Точно, – он всхлипнул и кивнул.

Он еще говорил какие-то вполне понятные мне тогда слова и даже пытался объяснить на пальцах, почему кровь уже не поступает к мозгу, но я ничего не запомнила. Я смотрела на него снизу вверх и видела, что, конечно, он не плачет, это было бы странно, но в глазах у него стоят слезы.

Хорошо, что именно он, а не заматеревший Бегемотик, работал в тот день. У профессионалов не может быть слез, и у Бегемотика их для нас не было, потому что для тех, кто слишком часто видит смерть, она давно равна яблочному соку. Ему просто неоткуда взять такую диковину, как слезы. А без них мне было бы совсем невыносимо.

– Он умирает. Еще утром, когда я принял смену, у него начало падать давление: было шестьдесят, теперь уже сорок. Мы колем ему препараты, которые напрямую разгоняют сердце, но давление снова падает до сорока и ниже. Это конец. Но сколько это продлится, я не знаю.

Он записал мой телефон и обещал позвонить, когда все закончится. Мне не разрешили остаться в палате с Медведем. С теми, кого любишь, надо быть рядом до конца, но оказалось, что сидеть около умирающего можно только в кино про другую жизнь. Ту, где для крайне тяжелых и умирающих больных есть отдельные палаты. Где уважают смерть человека, потому что уважают жизнь.

Я попросила врача собрать стоявшие возле кровати иконы и фотографии, чтобы они не валялись потом в реанимации, а когда Медведь будет умирать – совсем умирать, – сказать ему за меня, что я очень его люблю. В ответ он неопределенно и печально еще раз хлюпнул носом, и было понятно, что об этом его часто просят родственники крайне тяжелых больных, а он врач, разве его это дело – шептать слова любви покойникам.

Ждать в коридоре, зная, что Медведь умирает в двух шагах за стеной, но к нему больше не пустят, было невыносимо. Поехала домой. Зашла в пустую комнату. Села на кровать. Кругом так и не убранные новогодние гирлянды и елка.

С полки на меня смотрели две смешные коричневые зверюги китайского происхождения. Как часто бывает, определить, кто это, не представлялось возможным: не то мишки, не то мышки. Я подарила их Медведю на День всех влюбленных, когда мы познакомились.

Эти зверьки были связаны одной нитью, и когда их оттягивали друг от друга, один произносил писклявым женским голосом: «Я люблю тебя!» – на что другой отзывался басом: «И я люблю тебя!». Потом резинка вновь соединяла их.

Когда мы ссорились – неизменно по моему почину, для желанной остроты чувств, – я все время воображала в пылу придуманных обид: вот когда совсем разойдемся, я демонстративно, у него на глазах возьму ножницы и разрежу эту соединяющую нить. Это будет символом нашего полного расставания.

Не то мишки, не то мышки давно перестали разговаривать, нить-резинка между ними растянулась, но по-прежнему была цела, и они висели на отдалении друг от друга. Они были не рядом, но и не врозь, связанные одной нитью. И не будет больше поводов разрезать ее.

Я положила зверьков рядом с собой на кровать, изо всей силы сжала в ладони иконку, откинулась на подушку и закрыла глаза. Чудо должно произойти.

15:00. Врач не звонил. Если телефон молчит, значит, Медведь еще борется и чудо возможно.

Днем врач так и не позвонил, и к вечеру мы снова поехали в больницу. Несмотря на утренний разговор и прощание, я все еще верила. Может… может, он все-таки не умрет?

Ожидая врача, я по привычке мерила шагами коридор. Уже не возле дверей реанимации, где толпились ставшие знакомыми люди и веселая компания с яблочным соком, купленным по рекомендации Бегемотика. Долетал смех, утверждающий, что это твоя жизнь остановилась, а вообще-то жизнь идет своим чередом. Среди них мне было не место, и я бесцельно и бездумно ходила от одной белой стены до другой, напряженно вглядываясь в выходивших врачей.

Чтобы скоротать мучительное ожидание, разговаривала с ним:

– Медведь, не умирай, держись. Ты только не умирай, Медведь!

Врача не было, звонка тоже.

18:30…

– Эта история не про нас, – объясняла я большому больничному окну, глядящему на маленький заснеженный двор большой больницы. Объясняла как другу, рядом с которым провела столько времени. Как самому близкому, самому родному человеку, способному выслушать и понять, потому что роднее его никого теперь и нет.

Упершись лбом в холодное стекло, я пыталась объяснить ему, что происходит что-то странное, не то, что должно быть. И может быть, я просто сплю? Это не наша жизнь, я не хочу такой жизни, хочу вынырнуть из этой реальности. Хочу вернуть время назад и все изменить. Вот хоть взять да и выбить чашку из его руки тогда, когда он, стоя возле кофе-автомата, договаривался о встрече. Он же такой неуклюжий. Он и не понял бы, что это сделала я. Горячий кофе зальет телефон, они созвонятся только через час, а билетов на хоккей уже не будет. А если и будут, разве нельзя развести их в Ледовом дворце с бровастым однокурсником, и тогда Медведь успеет на свою электричку и, возможно даже, у него хватит денег, чтобы уехать на ней.

Как же отменить всю эту нелепость, его бесшабашность, такое количество людей возле него в ту ночь, каждый из которых был прав в своей маленькой роли. Только пьеса получилась грустная, и если бы она шла на сцене, то участники постановки могли бы выйти перед опускающимся занавесом: поправить фуражки, встряхнуть чубом, повторить на всякий случай: «Мы ничего не помним». Выйти и развести руками: так уж вышло, ничего не попишешь, никто не хотел.

Никто не обязан возиться с выпившим человеком, а то, что он может быть самым добрым, светлым, не корыстным, наивным и очень-очень нужным кому-то, не столь и важно.