Чтение онлайн

Итак, повторяю, шагая по жизни, человек оставляет следы. Это могут быть следы в душах других людей… Или следы в памяти. Народной…

Но следы на потолке!.. Четкие, контрастные, черные — на беленом потолке от рифленых подошв и подкованных каблуков грубых мужских башмаков. Навскидку — сорок пятого номера. Кстати, насколько я помню, это размер ступней Алекса. Значит, напрягаю я воображение, пока я ходил на кухню, Алекс без спроса шлялся по потолку…

— Что-то я сегодня плохо соображаю… Ты что, в них ночевал на асфальте у лужи? — только и спросил я, имея в виду не следы, а ботинки.

— Я не миллионер какой-нибудь, чтобы иметь сто пар туфель в гардеробе, — сказал Алекс сурово, вложив в интонацию всю свою ненависть к плутократии. — В них. — И он вытянул ноги в могучих армейских ботинках. На, мол, смотри. Как ни был я поражен, мне вдруг подумалось, как этот рафинированный, утонченный, несмотря на все свои странности, эстет может носить их вместе с — пусть помятым, пусть чрезмерно красным! — блейзером?!

— Теперь ты понял?..

Я покачал головой. Он доверительно приблизил ко мне свое длинное интеллигентное лицо:

— Во мне открылись таинственные способности! Ты думаешь, почему я тебе рассказал про корзину, декольтированных баб на юбилее и мост с солдатом? Слушай! Именно там… Налей! Мне надо собраться с духом.

Я наполнил его стакан.

— А себе? — с укоризной посмотрел он на меня.

Пришлось налить и себе.

Алекс, с набожным видом держа стакан в вытянутой руке, торжественно произнес:

— Когда я в панике улепетывал от этого человека с ружьем, мои ноги оторвались от асфальта, и я полетел. Буквально! Представляешь? Правда, летел я совсем-совсем низко, может, в полуметре от земли. Мне показалось, что это сон! Знаешь, бывало в детстве… или после пьянки, когда во сне летаешь над крышами домов… В общем, я пролетел несколько десятков метров и приземлился, когда из-за поворота показалось такси. Потом, уже дома, проверил… получается! Надо только очень сильно напрячься.

— Ты сошел с ума, — упавшим голосом сказал я.

— Допускаю, — хладнокровно сказал Алекс, — допускаю. Очень может быть. Пусть сошел… Пусть — с ума… Но теперь я могу летать! И потом, что, сумасшедшим летать запрещается?

— Как это у тебя получилось?..

— Черт его знает! Я ж говорю, надо сильно-сильно напрячься…

— И давно это у тебя?

— Доктор, я ж говорю, раньше летал только во сне.

— Коли ты меня назвал доктором, могу ли я поставить тебе диагноз?

— Не надо. Я и сам знаю. Я нормален.

— Повтори.

— Я нормален! Я нормален! Я нормален!

И действительно, Алекс, хоть и был под мухой, не походил на умалишенного. Я осторожно спросил его:

— А в роду у вас?..

— Думал! Думал уже! Насколько я знаю, все, кроме меня, были вполне приличными и добропорядочными людьми. А пьющих так вообще не было. И никто не летал! Я первый. Если у меня будут потомки, то они смогут через какое-то время сказать, что их пращур основал новую династию Энгельгардтов — династию художников, пропойц, летунов и бабник… ик! — он опять омерзительно и громко икнул, — бабник… йик! — ков! Принеси воды! Что ты на меня уставился, дурак проклятый, не видишь, что у меня опять начинается?.. Кипя… — он погрозил мне пальцем, — йик! — кипяченую! йиик!

Когда я вернулся в комнату, Алекса и след простыл. Я бросился к распахнутому окну.

Над просыпавшейся Москвой в предутреннем небе бушевали редкие для этих широт северные краски. Угрожающий, режущий душу пурпур, облитый золотом еще далекого и не видимого солнца, взламывал тупыми толстыми стрелами темную синь похожего на покойное вечернее море поднебесья. На какое-то время я забыл о друге и залюбовался рассветом.

Прелесть безумной палитры заставила заныть от ревнивой зависти мое сердце. Сердце малоприметного и непризнанного московского художника.

Задрав голову, я увидел, как на немыслимой высоте на юг медленно плывет по небосклону клин не известных науке (или мне?!) пернатых, напоминавших миниатюрных сытых коров с крыльями.

Птичий клин, несмотря на слегка комичный вид, наводил на мысль о вечном покое и голубом беспредельном просторе. Я лег грудью на подоконник и посмотрел вниз. Дворник дядя Федя, свирепо что-то напевая, заметал в угол двора кучу бумажного мусора. Он работал метлой с виртуозной небрежностью. И без видимых усилий.

Вряд ли почтенному санитару двора, даже отдавая должное его высокому профессионализму, удалось бы столь небрежно и без видимых усилий замести в угол останки грузного Алекса.

Я опять воззрился в высоту. Клин отъевшихся птиц заметно переместился влево. Я прищурился, обостряя зрение, надеясь увидеть примазавшегося к птицам Алекса, но никакого Алекса, естественно, не увидел. Да и зачем ему лететь на юг? Да еще на такой высоте?..

И опять меня поразила красота предутреннего неба. Восторженно поохав, я приступил к поискам.

Как бы обнимая схваченную бархатом даму, округлив руки, ощупал тяжелые портьеры.

Пав на колена, заглянул под диван.

Все было напрасно. Алекс исчез. Смотреть на потолок я суеверно опасался.

А был ли вообще Алекс?

Может, мне все привиделось? А как же тогда водка на столе? И стаканы?

А икота?.. У меня в ушах еще переливался отзвук этой отвратительной икоты. Господи, что за икота! Не икота, а прямо-таки какой-то минимизированный ослиный рев.

В растерянности я потер холодными пальцами виски. Всю жизнь ждешь чуда, а когда оно является, не знаешь, что с ним делать…

Я резко вскинул глаза.

Четкие, будто нарисованные, следы от солдатских ботинок Алекса были на месте. Было видно, что обладатель ботинок сорок пятого размера прошелся по потолку без напряжения — легким прогулочным шагом.

Так бонвиваны прежних столетий, держа в руках изящные тросточки, фланировали по бульварам и набережным, высматривая легкомысленных блондинок — из числа ищущих приключений белошвеек, или неприступных шатенок — молодых красоток, которые изредка выпархивали из-под бдительного ока пожилых мужей, дабы невинно пострелять глазками в усатых победительных красавцев, ошибочно принимая их, охотников, за дичь.