Мемориал
Шрифт:
Да, Август, Государева Библиотека делилась на семь Хранилищ. Я видел только «Илион». И я видел его падение.
— Падение?!
— Да, Август, падение. Был ужасный пожар и, подобно своему первообразу, реальной Трое, коломенский «Илион» исчез, испепелённый огнём. Деревянный дом Целера сгорел, и вместе с ним исчезли сокровища древности. Я видел пожарище за алтарями Успенского собора. Огонь был так силен, что даже подпол провалился, зиял, точно чёрная могила.
— Так это не старый ли дом Ерусалимского? — спросил Бэзил.
— Именно, мой добрый друг. Это был старый дом Ерусалимского. А Целер — это Ерусалимский.
— Выходит, коломенский Илион погиб… — прошептал я.
— Не совсем так — утешил меня Марк — Дело в том, что некоторые части Либереи дублировались в других Хранилищах. Так что я не исключаю, что в каком-нибудь старом коломенском доме ещё хранятся остатки «Илиона». Кроме того, Целер ведь успел раздать некоторые книги молодым Хранителям. Мне он отдал черновики «Книги Смарагд». Смотрите, Август, вот он — обломок коломенской Трои… Теперь вы поняли, почему Хранилище носило имя «Илион»?
Я молчал.
— Послушай, Марк, но ведь с этим пожаром в доме Ерусалимского дело нечисто?
— Ещё как нечисто… Рассказывали, что к нему пришли «гэбэшники». Так вот — они погибли в огне вместе с Целером. По крайней мере, был такой слух.
— Выходит, его выдал какой-то провокатор, также как и Митяя?
— Возможно. Не исключено даже, что это был один человек…
— Но кто же выдал Митяя и Целера? — неизвестно кого спросила Ирэн.
— Какая разница? — с ожесточением бросил Фома. — Всё равно «Илион» погиб. Тоже мне, «конспираторы»…
А я ничего не сказал. Я только сидел, и голова у меня кружилась — то ли от выпитого вина, то ли от всего услышанного.
Вдруг раздался резкий, неожиданно холодный голос Бэзила:
— Ну а ты, Марк, на чём ты «купил» Целера?
— О Силы небесные! Как ты наивен, Бэзил! Мог бы и сам догадаться. На Православии, на Православии сошлись наши интересы! Ну и болван же я был!
— Болван? Почему?
— Целер оказался не простаком, нет. За ним стояла такая страшная Сила, которая раздавила меня. Я хотел перехитрить его, а он, вернее — вернее его Сила, перехитрила меня. Именно тогда я уверовал. М-да, странный источник для катехизации… Но что можно было сделать? Дух веет, где хочет.
— Уверовали? — воззрился на него Фома. — И во что же вы уверовали, если не секрет?
— Во Христа, мой юный неофит. Да, да, что вы так разволновались? Я уверовал во Христа Иисуса… О Господи! Ах, горе ты, горе! — завопил он, схватил бокал шампанского и выпил залпом. — Ах, ёлки-палки! Будь я проклят! — налил дрожащей рукой, выпил ещё.
Бэзил закурил. Терпкий дым сигары поплыл над нами. Фома поставил старинные бронзовые шандалы с восковыми свечами и странный их свет — тёмный и одновременно слепящий, озарил нас мистическим покрывалом. Вино ударяло в голову.
Поставили чай, пили его, крепкий до горечи.
И Бэзил сокрушённо говорил:
— Ах, Марк! А я и не знал…
— Где тебе, балабону старому, догадаться.
— Но ведь ты даже намёка не делал.
— Зачем? Мы же в лагере живём, а значит, опаска нужна, всё в захоронки прячь. Что говорить лишнее? На работе бы узнали — вылетел бы тут же. Куда там! Член партии — в церковь таскается! Украдкой ходил, только к знакомому священнику и службу стоял не в храме, а в алтаре, где никто не увидит. Старый наш Богоявленский храм, с потемневшей позолотой, с почерневшими от ладана и свечей стенами… Жертва всесожжения…
— Не могу понять, как это тебя угораздило? Потомственный коломенский еврей…
— Еврей? Шакал я, сволочь я, а не еврей!
— Ты что, рехнулся? Или перепил? Если так убиваешься — зачем тогда крестился?
— При чём тут крещение, дубина? Дело не в крещении, а во мне! Раньше я делал гадости и горюшка не знал. А как Православие принял, тогда понял, какой я подонок! И как мне с этим жить, с тем, чему нет прощения?!
— О чём ты? — спросил его Бэзил.
— А вот этого я тебе не скажу, — прохрипел тот и замолчал.
Тут заговорили мы все, и каждый нёс свою околесину. Фома — что-то о славянском понимании Христа, я же доказывал ему бесплодность арийского движения. Арийцы, — говорил я, — лишены цельности. Чтобы придать их движению смысл, необходим элемент иной духовности, иной крови. А Виола с Эйреной сидели друг против друга, слегка осунувшиеся, худые, с непонятной печалью в глазах и грустно, чуть слышно, говорили между собой, что на свете жить стало тоскливо, что в конце века опять маячит конец света, и хорошо бы скорее конец света, потому что старшие изоврались, изолгались, ни в чём им верить нельзя. Да, изолгались. Ну как, в самом деле, можно носить камень за пазухой столько лет, скрывать что-то, и от кого скрывать! — от них: пусть и не родных, но всё-таки почти своих детей.
— Бедная… — соглашалась Эйрена.
— Милая… — отвечала ей Виола.
И они целовали друг друга, моргая ресницами и, кажется, собираясь плакать.
О боги! Вы смешали моё счастье с горьким вином! О как я помню эти вечера, когда ночь плыла заполночь, когда молнии мыслей скользили в наших, возбуждённых теином, кофе и алкоголем мозгах, когда чадили и текли свечи и свежий яд сигар заволакивал потолок ладанным призраком! И Эйрена, одетая в пепел прошедшего, и Виола в цветах Боттичелли, были бессмертны. И Марк с Бэзилом, бормочущие, как два медведя, и длинный Фома — все мы не были присущи смерти. А свечи горели, и шампанское кололо язык ледяными иглами; пахло ванилью, шоколадом, табаком, и ночь плыла заполночь. Но горе моё сидело во мне — горше, чем язвительные речи Ахилла Пелида, страшней, чем ядовитая стрела этого троянского выродка.
О, Елена!
Зачем боги привели меня увидеть кожу твою, овеянную прозрачным огнём?
Зачем ты не отнимешь память мою, Гермес?
Медленно, словно тяжёлая триера, плыл и разворачивался наш вечер, под невидимым ночным ветром оживали его паруса.
И медленно, как шифр, проступающий от огня, стало проявляться. Значит, вот оно как… И Митяй и Марк прошли посвящение. Они стали молодыми Хранителями, и Целер передал им несколько рукописей. Что-то Митяй скопировал прямо у него в доме, на Соборной. Но рукописи исчезли вместе с Митяем, утонули в потоках гноя и крови, заливших страну. Осталось только несколько обрывков у Бэзила.