Мемориал
Шрифт:
— Я тоже чаю хочу.
— Нельзя тебе чаю, милый, — говорит сердобольно Виола. — Ирэна не велит. Ты возбудишься и снова начнёшь куролесить.
— Хочу… — заныл я от обиды.
— Ладно, ладно, — зашептала Ирэна. — Сейчас мы тебе нальём. Вот так: И бальзамчику добавим. Вот и славно. Подниматься будешь? Давай помогу.
Она меня, наверное, обманула, не чай это был, но вкусно.
— А ты уверен, что он именно Марка назвал? — (Ирэна сидела рядом на диване и держала мне блюдечко).
— Да я же и пытался его спросить, только он не дал. Это, говорит, неважно, в том смысле, что, мол, всё равно узнаете, а как же у него узнаешь, когда он мёртвый и в земле закопанный?
— Узнать-то, в принципе, можно, Август, голубчик: Надо только подсчитать кое-что и прикинуть… Но это очень страшно, вот в чём дело! И ведь опять через тебя всё придётся делать. Мы с Виолой будем поле создавать, а говорить придётся тебе. А у тебя уже и так мозги набекрень.
— Но Троя, Троя… — простонала Виола.
И тут у меня вспыхнуло в мозгах, точно молния: ИЛИОН.
— Что это он говорил про круг? Как это — всё по кругу?
— Ну, конечно же, конечно! Он прав. У них там что-то замкнуло, а выход получился на нас. И он всё время будет повторяться, пока мы свой не залатаем.
— Золото им нужно передать: — бормотал я.
— А о золоте знает Марк: — Ирэн покачала головою. — Ох, Август, опять всё от тебя зависит. И это ужасно.
— Нет-нет. Надо обязательно попробовать! Я возьму себя в руки.
— Тебе надо отдохнуть хотя бы неделю.
— Нет-нет, меньше, дня четыре! И обязательно попробуем. О, лишь бы посмотреть на илионское золото!
— Не верится… — сказала Виола. — Кто бы мог подумать ещё год назад…
И вдруг посреди ночи раздался звонок. Виола вышла и вскоре вернулась. На пороге стоял Сашок.
Книга пятнадцатая. ЧЁРНЫЙ КОРАБЛЬ
Они двигались к морю: уже явственно и отчётливо слышался его голос, усиленный звёздною тишиной. Долон был в числе латников, шедших за последней колесницей. Время тянулось мутною вереницей, неровной цепочкой — и внимание разрывалось между общим размеренным движением отряда, (там, в его начале, шёл египтянин, выбирая путь), напряжённым слежением за дорогой: в неверном мерцании Луны легко было не заметить обода колеса, ямы или камня, легко было споткнуться. И в то же время надо было следить за окрестностями: нет ли вражеского отряда.
И к тому же рядом шёл ещё кто-то незнакомый, Долон вроде бы видел его где-то, но имени не знал. И вот он, этот чёрный воин, вдруг заговорил-зашептал:
— Вот дураки, правда, Долон? Ты знаешь, что они делают? Сокровищницу Трои в Египет перевозят! Ну не дураки ли, а? Ведь в этих мешках — неслыханные, невероятные богатства. Одной вещи каждому из этих сорока хватит до конца жизни. Ты-то хоть не дурак! Давай, пока никто не видит, перережь вот эту верёвку и сними узелок.
Долон как будто сошёл с ума: сознание мгновенно опустело, он как бы перестал быть собой, и лишь этот вкрадчивый шепчущий голос звучал в нём:
— Ну же, скорее! Ты слышишь шум прибоя? Море уже близко и времени скоро не останется. Вон, видишь — длинный куст? Он послужит тебе заметкой на обратном пути. Режь верёвку, бросай мешок под него!
И вот Долон вынул кинжал — словно это не он доставал, а кто-то другой — его рукою. Чувства мгновенно и невероятно расширились. Долон как бы исчез, превратился в часть окружающей ночи. Он одновременно схватывал движение всех идущих рядом людей, и рокот колесницы, и медленный поток звёзд.
И вот, в этом ритме общего движения, он подошёл к повозке, легко и незаметно, с нездешней свободой, (точно демон), срезал мешок и почувствовал его золотую тяжесть.
Мешок таился под плащом одно мгновение. Он словно сам собой бесшумно опустился под куст. Долон поразился собственной непринуждённой свободе, с которой совершил всё это!
Вернее не он, не он совершил! Ощущение «я» было раздавлено и растёрто — будто его разметали на мельчайшие пылинки. Да, он был частью этой ночи — словно призрак самого себя.
Это было не просто ощущение греха. Он вдруг понял, что совершил нечто запредельное, более чудовищное и огромное, чем грех, настолько огромное, что оно — это — совершённое им — сделало его богом и раздавило его. И не только его! Мгновенно и необратимо изменилось всё окружающее — весь ближний космос.
Да, произошло что-то страшное. Что-то изменилось бесповоротно, и ничего уже нельзя было поделать. Чувство опасности настолько поразило Кассандру, что она заметалась по своей келье, как зверь в предчувствии землетрясения. Что-то ужасное произошло. Но что?!
Хотя бы узнать, откуда идёт угроза — и пусть это ничего не изменит, но придёт понимание — горькая мудрость, единственная утеха смертных!
Задымилась трава на углях — и глухой мрак стал размываться. И по мере того, как прозрачнее и проницаемее становилось окружающее, душа Кассандры становилась легче, всё дальше выходя за края тела, схватывая чьи-то скользящие призраки.
— Сосредоточься, Август! Берегись: очень важно не потерять себя. Может закрутить, замести вихрем. Смотри, Виола. Ты видишь?
— Я никак не могу разобраться. Ночь.
— Побережье… — промычал я. — Видите: волны, спокойные такие волны, и луна:
— Луна играет в волнах:
— А на побережье, смотри, что это: какая-то процессия, что ли?
— Да нет, это караван какой-то.
— Смотрите! У них оружие бронзовое! Настоящие копья!
— Да не ори ты, Август! Ну копья, ну и что? А ты что рассчитывал у них увидеть — автоматы Калашникова? Ах, напасть, ни черта не видно:
— Да как не видно, что ты говоришь, Виола? — Это же троянский берег!
— Почём ты знаешь?
— Отстань! Говорю вам: это троянский берег!
— Но тогда нам не сюда, нужно поменять сектор.
— Погодите! Не надо менять ничего!
— Но:
— А-а! — завыл я. — Да что это за наказание на мою голову! Глядите, говорю! Глядите во все глаза! Вот он!
— Кто? Что?
— Чёрный корабль!
И ЧЁРНЫЙ КОРАБЛЬ вышел из темноты, из моря, тихо, почти неслышно, словно само это море поднялось и слепило корабль своей зыбкой плотью. Но так казалось очень короткое время: он двигался, этот корабль, и чем ближе, тем яснее в лучах Селены выступал его длинный корпус, высокая мачта, огромный свёрнутый парус и протяжённый ряд вёсел. Нет, это было не видение, а настоящий корабль. Он подошёл к берегу, почти упираясь в него. Чёрные сходни с чёрного борта бросали смуглые люди, настолько смуглые, что в темноте тоже казались чёрными.