Чтение онлайн

— Что ты мелешь, дядя Миша? Как — судью завалили?

— Выпей, Александр Андреич, полегчает… Знаю. Знаю, как тяжело кровь первый раз на душу-то брать. Выпей, Саша.

Машинально Сашка сделал глоток. Водка легко покатилась по пищеводу… Старый вор все также внимательно смотрел на опера. Зверев обтер рот ладонью и протянул бутылку обратно. Косарь смотрел ему в глаза. Внезапно до Зверева дошел смысл сказанного стариком.

— Ты что, дядя Миш? Ты что хочешь сказать?

Старик молчал. Только губы кривились! Зверев опустился прямо на пол. За окном закричала ворона. Солнечные потоки били сквозь грязное стекло, ослепляли… Перезвоните, сказала Настя, вас не слышно… Она была еще жива. …Перезвоните, вас не слышно… И — черные дыры длинных гудков в холодной телефонной будке.

— Как… ее? — сказал Зверев и не услыша своего голоса.

— Я к следаку с вопросами не лез, я не прокурор… А? — Косарь глотнул из бутылки и вдруг сказал, — Худо дело… живая она осталась, Саша. Вот что.

— Настя… жива?

Солнечные потоки ослепляли и что-то снежном мире происходило не так. Неверно! Неправильно… Перезвоните, вас не слышно. ВАС НЕ СЛЫШНО НИ ХРЕНА. ПЕРЕЗВОНИТЕ!

— Настя жива? Она жива?

— В больничке…

— А в какой? Дядя Миша, не томи, говори. Зверев вскочил, навис над Косарем.

— Не знаю… Жильцы у парадного языками треплют. Мало чего натреплют… язык-то без костей. Мелет да мелет. Мало чего натреплют… язык-то без костей. Мелет да мелет.

— О, е-е, — простонал Зверев и ударил кулаком по косяку. Посыпалась вниз облезающая чешуйками краска.

— Тебе теперь, Саня, крепкое алиби нужно, — сказал Косарь. — Выживет — амба. За судью под вышку подведут.

Зверев схватил Косаря за шиворот, рывком поднял.

— Ты что, старый, ополоумел? Думаешь, что порешь?

— А ты на меня не кричи, — ответил старик строго. — Я тебя не сдам, ты меня от зоны отмазал год назад… я добро помню. И тебе добра желаю.

— Да почему ты думаешь, что это я Настю?… Объясни, старый.

— Вспомни, Саша, какой ты вчера ко мне пришел. Вспомни. Ты весь стремный был… Что у тебя с той бабой — не мое дело. Упорол косяк — бывает. Всяко бывает. А сегодня зачем меня посылал? Маляву передать? Нет, Саша, ты меня посылал понюхать: зажмурилась бабенка или нет?

Старый вор говорил горячо, откровенно. И Зверев оценил, понял, что Косарь искренен. Для человека, который двадцать лет зону топтал, это редкость… означает высшую степень доверия. Даже сочувствия.

— Извини, — сказал Сашка. — Извини. Но это не я!

Он отпустил старика. В ногах была слабость, пульсировала кровь в висках. Косарь сел на табуретку, протянул бутылку. Зверев благодарно кивнул.

Неведенье относительно Настиной судьбы продолжалось более суток. Вопросы: кто напал на Настю? Почему? — были на втором плане. Как опер, Зверев, разумеется, задавал их себе. Но главным все-таки было другое: что с Настей? Где она? Кошмар неведения продолжался более суток.

Зверев обзванивал питерские больницы. Без толку. Везде ему отвечали, что Тихорецкая Анастасия Михайловна не поступала.

Храпел и стонал в пьяном сне Косарь, а Зверев все накручивал диск красного телефона. «Не поступала», — отвечали ему. Он курил одну за другой папиросы и снова набирал номер. Не поступала такая. Солнечный день за окном съежился, завял, затянулся низким серым небом. Поднялся ветер, понес, закручивая, снег. Не поступала.

Ночью Зверев не спал. Ворочался на раскладушке, слушал, как воет ветер, как лакает пиво проснувшийся Косарь. Было тошно на душе, тоскливо, одиноко. Мучило чувство вины: он нисколько не сомневался, что нападение на Настю сопряжено с ситуацией вокруг Джабраилова. Но как именно сопряжено? Через кого? Почему?

Утром он едва дождался девяти, снова сел на телефон. Подружка Насти в суде (А-а… какие подруги, Саня? Так, ведем бабские разговоры за кофе) сначала насторожилась: какой Зверев? Саша?… Какой Саша?… А потом заплакала вдруг и сказала без всякого перехода:

— Саша, ее ведь убить хотели. Вы что же, не в курсе?

— Нет, — ответил Сашка очень убедительно, ОШЕЛОМЛЕННО. И сам себя мгновенно возненавидел за эту профессиональную ментовскую ложь. Кому же ты лжешь: не себе ли? А?… Молчишь, мент поганый?

А подружка поплакала-повздыхала и так же внезапно успокоилась:

— Да живая она… обошлось. Там, слава Богу, врач случайно подвернулся, нашел ее на лестнице. Не он бы, так неизвестно, что могло бы быть.

— Где она лежит? — спросил Зверев.

— В Сведловке. Хотите навестить?

— Э-э… надо бы, да вот и не знаю…

— К ней все равно не пускают… Я пыталась, но даже с удостоверением судьи не пустили.

— Благодарю вас, всего доброго, — сказал Зверев сухо и положил трубку. Ему стало немножко легче — живая она… обошлось.

Зверев побрился электробритвой Косаря, критически посмотрел в зеркало. Пьянка, стресс, бессонница… страх. Темные круги под воспаленными глазами.

Посмотрим, как там они не пускают… Он посчитал деньги в бумажнике. Оказалось, тридцать шесть рублей. Два червонца положил на табуретку в прихожей, вышел, захлопнул за собой дверь.

Обошлось, сказала подружка по бабским разговорам… обошлось. Он только сейчас сообразил, что даже не спросил: как состояние Насти? Какие, собственно, у нее ранения? Эх ты, опер! Растерялся, расклеился, только что сопли не распустил. А тебе теперь работать надо! Пахать. Найти того подонка или подонков, которые ранили Настю… если тебя раньше не возьмет ОРБ.

В трамвае Зверева окружали такие же угрюмые и похмельные морды, как у него самого. Он, в принципе, ничем не отличался от массы жителей северной столицы. Озабоченные ростом цен, неопределенностью будущего, шоковой терапией, угнетенные от выпитого вчера, хмурые ехали люди. И все-таки… все-таки ни одного из пассажиров этого трамвая не разыскивала милиция. Ни над одним из них не висела угроза ареста. И, в конце концов, ни один из них не подставил любимую женщину под нож. А он, Сашка Зверев, подставил.