Шрифт:
Глава первая
…А подлости он людям не прощал. Не мог понять своими идиотскими мозгами, что заставляет многих подличать всю свою жизнь? Так в свое время он не мог понять логарифмической линейки.
Тренер ему сразу намекнул: придется уступить. Еще в гостинице, когда приехали на «зону». Вернее, так он не сказал, впрямую. Подводил к тому. Мол, так и так, что нам с тобою, дескать, «Юг России»? В этом году мы первенства не завоюем, знаешь сам: в руках твоих еще «кисель», всех сковырнуть силенок не достанет. Попрыгаешь, покажешь технику, продержишься три раунда, коронный свой прибережешь, высовываться сразу с ним не надо. Пусть тебя заметят, пусть откроют. Судьи любят «открывать». Готового никто не жалует. Вроде ты пришел и требуешь свое. А людям хочется, чтобы у них просили, а они одаривали, благодетельствовали… Но только, не дай Бог, не отдавали, да еще по праву слабого.
— Они тебя потом в такие жернова запустят, через такую жеребьевку проведут, ни на один чемпионат не попадешь. — Тренер наклонился к уху Климова и его заросшее бровями переносье стало мрачным. — Вечный бой со своей тенью. Все паморки на ринге отобьют, пока залезешь на еще одну ступень. А твой соперник — хлопец именитый: мастер спорта. Ему и прочат первенство России. Сто четырнадцать боев — сто восемь выиграл. Не то, что у тебя. Из сорока восьми боев — чуть больше половины. Даже если ты его побьешь, а судьи здесь все ушлые, — Иван Антонович поскреб кадык, — ты в лучшем случае получишь «кандидата, ну, может быть, еще наметят в сборную, а у Плахотина все это уже есть. Его на другой уровень выводят.
У тренера был перебитый нос и шрам на шраме по всему лицу.
— Парень ты с чутьем, настырный, дважды два считать научишься… а бокс, — он дернул головой, — не век же лазить под канаты.
Климов резко втянул воздух сквозь закушенные зубы.
В раздевалке пахло йодом, новой обувью и духом фаворитства.
Как Иван Антонович и предсказал, ему «подсеяли» Плахотина.
Ветер дует в одну сторону, а айсберги движутся в другую.
Подводные течения сильнее ветра.
Федерация бокса несла в себе признаки океанического происхождения. За Плахотина кому-то могли дать «заслуженного», а за Климова? Он был слишком темной лошадкой, чтобы на него поставили.
Пришлось настраивать себя на поражение.
Что ни говори, он волновался. Не до люфта в коленках, но щиколоток своих не чувствовал. Все казалось, что «боксерки» расшнурованы: нет-нет, да и поглядывал на них.
Ему достался красный угол.
— Не дай насесть. Все время уходи, — втолковывал Иван Антонович. — Танцуй, танцуй и на прямых. Кружи.
Климов только головой кивал да подпихивал перчаткой шлем к затылку.
«В синем углу ринга, — голос комментатора был насморочным и протяжным, — мастер спорта Зиновий Плахотин».
В темноте трибун замелькали, как ночные бабочки, летящие на свет, хлопки, ладони, лица.
Климов старался не смотреть в тот угол, где захваленно раскланивался фаворит спортивного Ростова.
«…серебряный призер чемпионата, — гундосил комментатор. — Трени рует его двукратный… обладатель кубка…»
Заревели, заревели! Титул — полпобеды. А Европа вся меньше России.
«В красном углу… — Климов напрягся. — Перворазрядник…»
Все же прозвучало с издевкой.
Засвистели.
Ждут избиения младенца.
Климов надеялся, что комментатор скажет: «В четырнадцати боях одержал победу нокаутом», но ничего подобного не услыхал.
Ну и не надо.
Судья на ринге развел руки.
Пригласил.
Климов бросил взгляд на тренера, но Иван Антонович повернулся к боковому судье, что-то показывая тому на пальцах.
Ткнулись перчатками.
Оп! Климов чуть не принял правостороннюю стойку. Интересно, заметил Плахотин? Вряд ли. Счел за обман или крайнюю степень волнения.
Сыпучие волосы противника были подсвечены шампунем. Челочка патриция, глаза полынные, сталисто-серые. Он сразу попытался подколоть перворазрядника коротким в челюсть. Промахнулся.
«Заморишься, — отпрянул Климов. — Костолом».
На ринге было жарко. От навязанного темпа и софитов.
Тынц!
Климов пропустил прямой.
Перчатки, локти, плечи.
Разноголосица из зала.
Плахотин был «рубака». Это подкупало. Бей меня, а я тебя.
Климов уходил, подныривал, кружил.
Держал противника на расстоянии.
«Что он так спешит? Поспорил, что уложит в первом раунде? Решил большие деньги загрести? Не терпится никак?»
— Ты кто? — приклеился он так, что изо рта его пахнуло.
Рефери раскинул руки:
— Брэк!
Плахотин отвалил.
Климов про себя отметил, что ноги у любимчика тяжеловаты, отстают, а вот руками, черт, работает отменно.
Послышалась скороговорка тренера:
— Щелчок, укол и уходи.
Климов кивнул. Дескать, услышал. И еле уклонился от посыла в лоб.
— Ты, сука, хто?
Климов сделал вид самый невинный.
— Что, зубы жмут? — насел Плахотин, и рефери опять прикрикнул:
— Брэк!
Любимчик бросил корпус влево, вправо, влево, — на какое-то мгновение закрыл собою Климова от надоевшего судьи на ринге.
— Ци-к!
В глазах у Климова слюна. Едучая, слепящая, паскудная. Черно и жутко: неужели плюнул?
— Хэк!
«Да у него удар — полтонны! — засквозило в голове, и Климов впервые услыхал, как стрекочет сорока в закрытом помещении. Ему стало душно. Липко. Тесно. Как будто на голову с размаху насадили шлем. Глухой, мотоциклетный, или же ночной горшок. Тошнотный запах. — Пропустил».
Рефери смотрел ему в глаза, а он не мог их разлепить.
«Четыре, пять… Руки у пояса… на уровне груди…»