Месма
Шрифт:
А я на фронт еду! Кто знает, вернусь ли? Ну и попросила она меня непременно сфотографироваться… На память и на счастье! Я тут к ней всего на трое суток заехал! А сегодня она меня провожает и вдруг говорит:
«Знаешь, Федя: сфотографируйся для меня! Ты уедешь, а я на твое лицо смотреть буду и молиться за тебя! Может, от этого моего взгляда любящего тебя на фронте и пуля минует, и снаряд не достанет!» А я ей говорю: «Милая, да ведь мне прямиком на вокзал сейчас бежать! Где ж я сфотографируюсь-то?» Так верите ли, невестушка-то моя прямо лицом изменилась! Посмурнела вся…
Ну, и обещал я ей где-нибудь по дороге сняться при первой же возможности! И фотку свою по почте выслать… Так она обрадовалась – вы бы только видели! Прямо расцвела вся… Ну вот! А тут иду я на вокзал – немного раньше вышел, чтобы не опоздать – ведь эшелон ждать не будет, а на вокзале вашем он на пять минут останавливается всего! Иду мимо дома вашего – гляжу, написано «Фотография»! Стрелка-указатель во дворик ваш показывает… Вот, думаю, повезло так повезло! Ну, я сразу и к вам сюда…
Молодой офицер был радостно возбужден и говорил охотно и много.
Прохор Михайлович бесцеремонно прервал его излияния:
– Вон берите стул и садитесь перед занавеской…
Фотограф вдруг осекся: он только сейчас увидел, что занавес, создающий фон, был отодвинут, открывая взору неурочного гостя дверь, из которой должна была появиться Августа с приведенным ею подростком. В любую минуту! Ведь она была уверена, что Прохор Михайлович в такой поздний час пребывает в одиночестве и ждет лишь ее прихода. Из своего подвального окна она никак не могла видеть, что в фотоателье кто-то пришел, а подать ей какой-нибудь знак он не мог…
Буркнув себе под нос какое-то ругательство, Прохор Михайлович суетливо подскочил к занавеси и резко задернул ее, затем заботливо расправил вертикальные тканевые складки, чтобы фон был предельно ровным.
– О, я смотрю, у вас тут еще какая-то дверь? – с интересом заметил Гущин.
– Да, - весьма нехотя ответил фотомастер. – Это старая дверь, она осталась еще с тех времен, когда у дома были хозяева.
– И куда она ведет? – спросил офицер.
Прохор Михайлович взглянул на Гущина крайне недружелюбно.
– Во тьму она ведет, товарищ лейтенант, понимаете? – ответил он резко.
Прохор Михайлович и без того был в страшном напряжении, а этот офицер – мало того, что заявился так не вовремя, так еще начал задавать неудобные вопросы! И он совершенно не обязан на них отвечать…
– Извините, конечно, но я ведь просто спросил… - произнес Гущин с недоумением в голосе. – Вижу, вот за занавеской дверь…
– А я вам просто ответил! – нелюбезно воскликнул Прохор Михайлович. – Дверь как дверь, ею давно не пользуются, и она вообще заколочена, ясно? Так что умерьте ваше неуместное любопытство… будьте так добры!
– Ну хорошо, хорошо… - примирительно отозвался лейтенант, приподнимая обе ладони, будто собирался сдаваться. – Я больше ни о чем не спрашиваю… Говорите, что я должен делать!
– Я вам, кажется, уже сказал: берите стул и садитесь перед занавесом! Вам не мешает включить свое внимание, лейтенант, если хотите, чтобы снимок понравился вашей невесте. Это, надеюсь, понятно?
– Понятно! – по-военному четко отвечал Федор Гущин. – Уже сел…
Он подхватил стул одной рукой с такой легкостью, словно тот был сделан из бумаги, поставил его со стуком на пол перед задернутым занавесом, и присел, положив руки на колени и уставившись в черный объектив. Прохор Михайлович внимательно пригляделся к нему. По всему было видно, что офицер чувствует себя неловко: ему неудобно за свое позднее вторжение, и он понимает вполне естественное раздражение хозяина. Это было весьма на руку Прохору Михайловичу…
« Этот бугай так громыхнул стулом, что Августа не могла не услышать, - подумал он тревожно. – Возможно, это ее насторожит, и она повременит со своим приходом».
Он еще раз взглянул на Гущина. У лейтенанта были прекрасные, черные и густые волосы, волнисто лежавшие надо лбом наподобие казацкого чуба. В душе Прохора Михайловича неожиданно проснулся художник. Все-таки он был настоящим фотомастером, и свою работу всегда делал тщательно и добросовестно.
– Вон на столе справа от вас лежат зеркало и расческа, - сказал он уже намного спокойнее. – Возьмите их и причешитесь. Надо, чтобы волосы лежали поровнее.
Пока лейтенант приводил в порядок свой растрепавшийся чуб, Прохор Михайлович продолжал говорить:
– Если я вас правильно понял, вы уезжаете в течение ближайших двух часов. Но вот вопрос: ведь мало вас сфотографировать; мне необходимо еще проявить пленку, напечатать карточки… Это вовсе не так быстро, а учитывая то, что электричество включают всего лишь на три часа в сутки, все эти процедуры займут от двух до трех дней! Как же вы заберете фотографии? Или вы предлагаете мне их хранить до вашего возвращения с фронта?
– О, не беспокойтесь, пожалуйста! – быстро отвечал лейтенант. – Я напишу невесте с дороги, расскажу про ваше фотоателье! Она зайдет к вам и заберет мои снимки. Я напишу сегодня же ночью в поезде, и отправлю ей письмо с первой же станции! Так что долго лежать они у вас не будут – ну, неделю, максимум – две.
– Вот как… ну ладно, хорошо, - сказал Прохор Михайлович. – Вполне разумно… Только как я узнаю вашу невесту? Как ее зовут хотя бы?
– Ее зовут Варя… Варвара Петровна Тупицына, - сказал Федор Гущин.