Чтение онлайн

— Экий дьявол! Он думает сломать упорство жен­щины, заставить ее стряхнуть ее равнодушие,— сказал он, успокоившись.— Бедная Валерия! Ха! Ха! Ха! Она — Далила! А Самсон с ума сходит от ревности с тех пор, как она овдовела. Оттого он такой и желчный, а бе­шенство свое изливает на полотне. Но успокой сестру: я поеду завтра же в Рюденгорф и устрою дело.

На следующий день около одиннадцати часов утра кабриолет графа Маркоша остановился у решетки Рюденгорфского парка. Рудольф вышел из экипажа, бросил вожжи груму и по тенистым аллеям пошел к дому. Вый­дя на лужайку перед домом, он увидел детей, игравших под надзором гувернера и гувернантки, и те побежали ему навстречу.

— Вы не привезли Жоржа?— огорченно спросил Эгон.

— Нет, мой милый, зато привез тебе от него при­глашение на завтра,— сказал Рудольф, ласково глядя на его шелковистую, кудрявую головку.— А что, папа дома?

— Да, приди вы раньше, то застали бы его здесь, он играл с нами в крокет, а теперь он в турецкой зале, рядом с мастерской.

— Спасибо, я его найду. До свидания, крошки.

Гуго лежал на шелковом диване с книгой в руках, но не читал. Устремив глаза в пространство, он предался мечтам, и в его памяти мелькал, как искусительное ви­дение, образ Валерии. Такой, какой он видел ее вчера. Эта встреча сильно поколебала его покорность судьбе и мнимое успокоение, которое поддерживало его до сих пор. Оставшись по уходе молодой женщины в лесном па­вильоне, он опустился на стул, только что оставленный ею, и в груди забушевала буря. Как хороша Валерия, более чем когда-либо он чувствовал себя ее рабом, его сердце и чувства — все принадлежало ей... и она была свободна! Эта мысль преследовала его, как адская на­смешка. Успокоясь несколько, он встал, утомленный, и направился в Рюденгорф, унося с собой картину, так раздразнившую княгиню.

— Бедный, глупый Самсон! Когда же перестанешь ты мучиться над ножницами твоей Далилы,— с горечью подумал он, устанавливая картину в Рюденгорфской ма­стерской.

Ночь вернула ему хладнокровие и самообладание. На следующее утро он работал и играл с детьми в кро­кет, но оставшись один, невольно отдался своим мечтам.

Приезд Рудольфа мгновенно привел его к действи­тельности.

Молодые люди дружески поздоровались.

— Я приехал вас побранить, барон,— сказал Ру­дольф, садясь и закуривая сигару.— Видно, нам пред­назначено судьбой вечно объясняться по разным пово­дам. Скажите, отчего вы отнеслись вчера к моей сестре с такой утонченной злобой?

— Я вас не понимаю, граф,— возразил Гуго, крас­нея.— Не припоминаю, чтобы я не оказал должного вни­мания и уважения княгине.

— Гм! Я несколько иначе понимаю внимание и ува­жение. Не стану оспаривать любезности по моему адре­су насчет моей аристократической обособленности и ос­торожности, которую следует соблюдать в наших отношениях, оставим это. Но вы нарисовали для выставки картину, сюжет которой страшно оскорбил мою сестру. Можете вы показать мне вашу работу?

— Извольте,— сказал барон и повел графа в мас­терскую.

Граф довольно долго рассматривал преступную кар­тину.

— Это очень злая шутка,— полушутя, полусерьезно заметил он.— И сверх того, сравнение неоспоримое, но и несправедливое. Валерия не по доброй воле изменила вам, а была вынуждена к тому отцом, предложившим ей отказаться от вас, иначе он пустил бы себе пулю в лоб. Нечего и думать о выставлении этой картины, а так как она предназначена для благотворительного базара, то продайте ее мне.

Вельден покачал головой.

— Если, рисуя эту картину, вы желали отомстить Валерии, то цель достигнута. Мысль, что она в ваших глазах коварная Далила, стоила ей потоков слез. Удов­летворитесь этим, Вельден, и покончим дружелюбно.

Лихорадочная краска залила лицо Гуго.

— Не дай Бог, чтобы княгиня проливала слезы по мо­ей вине. Успокойте ее, скажите, что ничей нескромный взор никогда не увидит этого холста, эту злую шутку, о ко­торой я очень сожалею, и прошу мне ее извинить, как и вас, граф, прошу простить мне мои несправедливые слова.

Он протянул графу руку и тот удержал ее, пытливо смотря на него.

— Зачем вы так мстительны, вместо того, чтобы по­пытаться исправить прошлое? — дружеским тоном спро­сил он.— Эта картина выдала вас и указала, что вы ни­чего не забыли. Так что же? Вы молоды, судьба сулит вам удачу, а я уже не тот ослепленный предрассудками сумасброд. На этот раз я не буду ставить препятствий вашему счастью и счастью Валерии.

Гуго вздрогнул и попятился, а его взволнованное ли­цо то краснело, то бледнело.

— Нет, это невозможно! Благодарю вас, граф, благо­дарю от всей души за великодушные слова, вы не мог­ли лучше загладить прежних обид, не могли дать луч­шего доказательства вашей дружбы,— он обеими руками пожал руку Рудольфа,— но прошлое непоправимо и что-то непреодолимое встало между нами: могила ли князя или мое злодеяние? Но я думаю, что княгиня, со своей стороны, не нашла бы счастья со мной. А потом, я жестоко страдал, чтобы вновь предпринять такой полет Икара. Между княгиней Орохай и мною пропасть очень велика.

— Страшный человек,— прошептал граф, в свою очередь пожимая руку. — Итак, до свидания, Вельден, и да будет на все воля Божья.

Прошло около двух месяцев. Валерия настояла на своем и поехала в Штирию, хотя переданные ей Ру­дольфом извинения значительно смирили ее гнев. Вер­нулась она уже прямо в Пешт, куда прибыла из имения и семья графа Маркоша. Несмотря на чудесную осень, переезда требовали дела графа и графини.

В день второй годовщины смерти мужа, Валерия возвратилась с кладбища, заперлась в своем будуаре. Ей предстояло исполнить последнюю волю покойного и вскрыть оставленное им письмо.

Подавленная воспоминаниями, с тяжелым сердцем приступила она к этому. Было жарко, как в июле. Рас­пахнув окно, Валерия села у письменного стола и выну­ла шкатулку, взяла запечатанное письмо, которое столь­ко раз рассматривала. Что-то узнает она? Дрожащей рукой сломала печать, вскрыла конверт и вынула завет­ное письмо. Но при виде строк, написанных рукой то­го, кого уже не было в этом мире, слезы хлынули гра­дом. Долго она плакала, глядя на висевший над столом портрет Рауля, который улыбался ей, словно живой, за­тем, когда острый приступ горя, потревоженного воспо­минаниями, прошел, она поцеловала письмо, развернула его и, волнуясь, стала читать.