Метаметафора
Шрифт:
* * * * * * * * * *
Воскресение Озириса
Мою поэзию растерзали на части как тело Озириса. Сам я не печатался в официальных изданиях, но то тут, то там стали появляться со средины восьмидесятых реминисценции из моих стихов у других поэтов. Мне грозила участь стать плагиатором самого себя. К счастью, сила КГБ пошла на убыль и несмотря на отчаянное сопротивление Лубянки, мне удалось издать в 1989 году сборник «Компьютер любви». Так увидела свет и моя шахматная мистерия «Свадьба».
Кто глаз несет кто глазницу
вот жрецы поэты
прижимают к паху
кувшины с мозгом
Правое полушарие несут на запад
левое на восток
В горло трубят все по очереди
фальшиво и сипло
Другие части упрятаны далеко
Многое разворовано
Разнесено
по разным графам
В графе «нога» – рука
в графе «желание» – прочерк
В этот миг погребаемый воскресает
Его извлекают частями
как шахматы из доски
и собирают
расставляя по клеткам
Левая сторона – белые
правая – черные
как всегда не хватает
руки – ладьи
Приносят нос – слон
глазной гамбит
или рокировка
жертвуют головой
выигрывают коня
Белые начинают
Черные как всегда выигрывают
Шах сопровождается
ритуальным матом
Все плачут
– Восстань, Озирис
Воссоединись
Каспаров и Карпов
Черный чемпион
с белым претендентом
Встает Озирис
присоединяя
Северный полюс
К Южному
Запад к Востоку
Голову к шее
Шею к траншее
Глазомер к мушке
Мушку к норушке
Сначала восстал голос
потом дыхание
еще ничего не видно
а уже говорит и дышит
Может так и оставить
как шахматную партию
в телефоне
е-2 - е-4
едва четыре
1986
* * * * * * * * * *
Моцарт с гитарой
С Лешей Хвостенко я познакомился в1989 году в Париже. Потом на фестивале международного авангарда в городе легендарного Тартарена из Тараскона мы выступали перед ошалевшими гражданами Франции. Леша еще не оправился после тяжелейшей операции, которая в России вряд ли закончилась бы так же благополучно. Время под капельницей он вспоминал, как некую подключенность к космосу. «Это очень интересный опыт. Наверное так чувствует себя дерево и трава». Я окончательно запутался, какие песни Хвостенко полностью принадлежат ему, а какие созданы в паре с великим эзотериком Анри Волохонским. И уж совсем невозможно распутать клубок имен вокруг великой молитвы «Над небом голубым есть город золотой». Ясно только, что без Лешиной интонации эти слова мертвы. Ведь это про него сказано: «Кто любит, тот любим, кто светел, тот и свят».
Внутренне именно ему посвящены многие строки моих парижских поэм.
Василий Блаженный на площади Жака
Блаженный Жак на месте Блаженного
Мне давно подсказала Жанна
Тайную связь такого сближения
Каждому городу свой Баженов
Каждому перекрестку ажан
Каждому времени свой Блаженный
В каждой блаженной Жанне блаженный Жан
Я был понят мгновенно. «А то поэзия забралась от нас на такие высоты, что нам до нее уже и не дотянуться» – сказал он перед тем, как прочесть посвященное мне стихотворение.
ЧАСОСЛОВ
Косте Кедрову
в половине дышали мыши
дважды в четверть укладывалась повозка
святой Мартин куковал утренним богом вишней
я вышел из русского имени в иней
голая кошка собака легла легкой походкой
август блаженному Августину кланялся месяц
тучная радуга накрыла поле дороги
открылось окно занятое спящей птицей
глаз тигра держал на ладони Симеон Столпник
я читал написанное тут же слово
Женевьева говорила Париж
святая и светлая белей бумаги
Здесь все построено на откликах подсознания на миры разверзаемые в новых словах. Я уверен, что все слова значат совсем не то, что они значат. В начале было Слово, но, чтобы его понять не хватит времени всей вселенной. Зато можно почувствовать все до конца и сразу.
В середины фамилии Хвостенко буква О, как жерло его гитары. Он пишет свою фамилию просто Хвост. После клинической смерти он услышал радостное восклицание санитарки парижского госпиталя. «Эрюсите!». Я вспомнил об этом на Пасху в Сергиевом подворье в Париже весной 1991. Мы стояли с Лешей со свечами в руках, а священник восклицал «Христе эрюсите». Мы ответили «Воистину воскресе». Начальные буквы фамилии Хвоста звучат, как пасхальное приветствие Х.В.
В центре северного полушария неподвижная Кол – звезда, вокруг которой вращаются все другие звезды. Сегодня она неподвижный центр мира. Так Илья Ильич Обломов или Илья Муромец на печи интересны только своей неподвижностью. Вокруг суетятся штольцы. Таким был Фауст в своей келье-лаборатории. Стоило ему, исказив смысл «Евангелия от Иоанна», вместо «в начале было Слово» написать «в начале было Дело», и он превратился в суетливого метафизического идиота. Идиот Достоевского неподвижен. Любое неловкое движение – разбитая ваза. Суетятся, любят, режут вокруг него. Неподвижен Онегин, даже когда путешествует. Заставили действовать – тотчас друга убил. От Христа тоже все время чего-то требовали, но он оставался статичен даже на кресте.