Шрифт:
„РАСТОЛКАЙТЕ ВЫ ЭТОГО НАРУШИТЕЛЯ…“
А меня один раз по телевизору показывали! Это было, когда я еще в детский сад ходил. Знаете, в тот самый, который при выходе из парка.
Однажды к нам в сад явилась какая-то тетя с круглыми очками на носу. Тетя сказала, что по телевизору будут показывать концерт из нашего детсада, но покажут только одаренных детей, а остальные должны сидеть вокруг и делать вид, что им очень весело. И ни в коем случае не шуметь, а только хлопать в ладоши.
Я, конечно, оказался неодаренным и попал в ту компанию, которая сидела вдоль стен и вовсю изображала, как им весело. Наконец это мне надоело. И когда я увидел, что телекамера нацелилась прямо на меня, мгновенно встал на руки, прошел несколько шагов, ловко вскочил на ноги, улыбнулся и начал раскланиваться. Как настоящий артист. Телекамера все еще смотрела на меня, и мне даже показалось, что я слышу, как хлопают зрители, которые сидят дома у своих телевизоров.
Но вот телекамера взглянула уже на настоящего одаренного ребенка, а тетя в круглых очках оттащила меня в сторону и сказала, что если я, Валерка Коробухин, буду срывать передачу, то она не знает, что со мной сделает.
Так меня один раз показывали по телевизору.
И вообще тогда, когда я был маленьким, передачи в сто раз интереснее были, чем сейчас.
Вот фильм показывали — я таких фильмов давно не видел. Там наши за шпионом гнались. Сперва на лошади, потом на машине… А шпион все равно удрал. Успел в самую последнюю минуту уцепиться за вертолетную лестницу — и удрал. Но туфля шпионская — он ее в спешке потерял — попала в руки следователя. И тот — никогда бы не поверил, если бы сам по телевизору не видел — по туфле нашел шпиона. Он днем и ночью изучал туфлю, как будто это была книга „Двадцать лет спустя“. И как-то заметил на подошве след сигареты, иностранной, конечно.
Следователь сразу приободрился, сбрил бороду, которая у него за это время выросла, потому что он целый месяц, никуда не выходя, корпел над туфлей, и позвонил начальнику.
— Барк у нас в руках…
И вот Барк преспокойненько топал по аллее парка и дымил сигаретой. Выкурил, плюнул на нее и притоптал каблуком к асфальту. А следователь из-за кустов:
— Руки вверх, Барк, он же — „кукла“, он же — „госпожа“! Просчитались? Наши люди бросают окурки в урну. Понятно?
Барк побледнел и поднял руки.
Да, фильм был — не оттянуть от телевизора!
А сейчас — скучища… Мама говорит: „Правильно, так и надо. Умные люди на студии работают, у самих, наверное, дети есть. Скучные передачи для того пускают, чтобы ребята сами выключали телевизор и садились за уроки или помогали мамам по хозяйству“.
Может, мама и права, но все равно скучно. Как у нас на сборах.
Вот недавно был сбор. Назывался он „Для чего мы учимся?“ Странные люди — „для чего мы учимся?“ Как будто не понятно! Для мам, чтобы они гордились нами, когда мы получаем пятерки, и для учителей, чтобы они нам эти пятерки ставили…
Для чего ж еще?
Галка Новожилова, — это наш председатель совета отряда, — растягивая слова, сказала: „Чтоб ты явился, Коробухин, тебя разбирать будем“. Она всех ребят по фамилии называет, для солидности.
Я, честно говоря, сдрейфил. Потому что двоек у меня — не одна, не две, а раза в три больше. Галстук достал, гладил его долго, чуть он у меня не сгорел. Пришел в зал, тихо сел с краю, тихо смотрю и слушаю.
А на сцене вот что происходит. Выходят девчонки и по шпаргалкам — а еще отличницы! — бойко шпарят доклады: „Ученье — свет, а неученье — тьма“, „Пятерки — наши путеводные звезды“, „Знания — наши крылья“… И все так гладко и ловко. А про нас, про двоечников, и ни слова, и ни полслова, и ни вот столечки не говорят. Ну, думаю, красота…
А доклад идет за докладом, и все такие длинные… И чувствую я, что веки мои слипаются, а голова так и клонится к спине рыжего Вовки Шлыка, который сидит впереди меня.
Заснул я, ребята! А скажу вам по секрету, по ночам я жутко храплю. Даже мама, привыкшая к моему храпу и свисту, и то иногда испуганно вскакивает и ругается:
— Совести у тебя нет. Целый день на ногах, дай хоть ночью отдохнуть.
Я говорю:
— Я больше не буду, мама. — И засыпаю.
Так вот, на сборе, как раз когда наш очкарик — Ленька Александров с трибуны сказал: „У нас есть отдельные ученики, которые не совсем понимают, как необходимы знания нам, тем, кто идет на смену нашим бабушкам и дедушкам, нашим отцам и матерям, дядям и тетям, старшим братьям и сестрам“, — как раз в этот момент из моего рта вырвались первые хрипящие звуки.
Это было как сигнал горна, который будит на заре пионерский лагерь, как школьный звонок, весело и бесцеремонно прерывающий тоскливый урок! Все радостно повскакивали, стали показывать на меня пальцами и хохотать.
Но мне про это потом рассказали. А тогда я ничего не слышал и не видел и только свое „хр-р-р!“ продолжал.
Тут Галка Новожилова как крикнет:
— Растолкайте вы этого нарушителя!
Я сразу проснулся, обвел взглядом хохочущих ребят, повесил нос и поплелся к выходу.
А мне вдогонку Лидия Ивановна, классная:
— Коробухин, чтоб завтра явился в школу с матерью!
ЧАСТНОСОБСТВЕННИЧЕСКИЙ РЕЛЬС
Вы, ребята, хотите узнать, что было после сбора?
Ой, ребята, не спрашивайте. После сбора был еще один сбор.
Наша вожатая Кира сказала:
— Надо осудить Коробухина.
Я спросил:
— На сколько?
Вожатая Кира не поняла:
— Что на сколько?
— Я хочу спросить, на сколько лет меня осудить?
Вожатая Кира вся побелела.
— Ты, Валерий, никак не научишься вести себя по-человечески.
Вожатая Кира — из 10 "А". Их там целый класс готовят в вожатые, учат, как находить подход к детям, то есть к нам. И, наверно, Кире внушили: "С детьми нужна строгость, иначе они на шею сядут". Или что-нибудь в этом духе. Вот она и применяет свои знания на практике.
— Ребята, кто хочет выступить? — ходила по рядам и тормошила всех вожатая Кира. Потом повернулась к Галке Новожиловой: