Мгла
Шрифт:
— Не бойся, они большие, но обычно добрые.
Однако его слова не принесли желанного успокоения, посетившего меня лишь возле следующего ряда, где привязанные к грубо сколоченным коновязям, стояли многочисленные крохотные лошадки с интересом рассматривающие проходящих мимо людей.
— Ой, — только и смогла сказать я, с восторгом разглядывая лохматых миниатюрных лошадок, кажущихся еще более маленькими после встречи с тяжеловозами.
— Это — пони, — покровительственно сказал беловолосый граф. А мгновенно переставшая бояться я уже гладила пушистые челки, осторожно касаясь бархатных ноздрей и теплых щек доверчиво тянущихся ко мне лошадок.
— Давайте купим… пони? — С запинкой выговорив незнакомое слово, предложила я, оглядываясь на улыбающихся графов. — Смотрите, какие милые!
— Домой приедем — купим, — согласился беловолосый и тоже погладил ближайшую черную лошадку. — У хорошего заводчика… Такого, как Лютый. Где он, кстати? — Спросил он, внезапно развернувшись и ловко ухватив за предплечье худенького большеглазого цыганенка, перепуганным зайцем забившегося в его руках.
— Какой такой Лютый, дяденька? — Закричал он тонким, детским голоском, неприятно напомнившим о тех, кто таился во тьме. — Не знаю никаких Лютых дяденька!
— Светоч, что ты делаешь? — Оторвавшись от лошадок, воскликнула я, сострадательно заглядывая в огромные черные глаза малыша. — Отпусти это дитя!
Светоч лишь ухмыльнулся, и вновь обратился к всхлипывающему мальчику, закрывающему лицо чумазыми ладошками:
— Не знаешь? Что ж, придется позвать одного не менее симпатичного дяденьку, в большой синей шапке. Того самого, у которого ты только что стащил кошель.
Чумазые ладошки моментально раздвинулись и на обомлевшую меня взглянули совершенно сухие, серьезные глаза. А их владелец вздохнул, бросая укоризненный взгляд на Светоча:
— Ай, дяденька-дяденька. Барышню испугали, сиротинушку обидели. — И подмигнув мне, скрылся в толпе.
Я же совершенно потеряно глядела на ухмыляющегося Светоча, протянувшего мне ладонь:
— Идем.
И я послушно последовала за ним, то и дело, оглядываясь туда, где скрылся уличенный в воровстве цыганенок.
— Он, правда, вор?.. — Спросила я, брезгливо подбирая края юбки. Здесь не было не только булыжника, но даже брусчатки и под ногами влажно блестела грязь, как ни странно, совсем не оседающая на моем подоле и туфельках.
— Карманник. — Равнодушно откликнулся Светоч, задумчиво осматривая беленькую, очень нарядную кобылку.
— И мы ничего не сделаем? — Напирала я, насторожено наблюдая, как всхрапывает и приседает на задние ноги белогривая лошадка. Рядом с ней сновал торговец, многозначительно переглядывались богато одетые юноши, явно собирающиеся приобрести кобылку.
— Может, эту купим и пойдем домой? — Спросила я, вспоминая романы и сказки: там герой непременно встречал своего коня при самых неожиданных обстоятельствах и тот оказывался волшебным. — Глядите, какая ладная!
Я ожидала, что братья и тут уступят мне, но те расхохотались — громко и обидно.
— Вира, никогда не говори о том, о чем не имеешь представления. — Наконец наставительно произнес Зак, зачем-то обнимая меня сзади, и кладя мне подбородок на плечо. И шепнул залившейся густой краской смущения мне: — Посмотри на их истинный облик.
Теплые пальцы коснулись моих век, и вновь вернулись на плечи, я же во все глаза смотрела на окружающих нас молодых и породистых, как мне казалось, лошадей, представших внезапно в совершенно ином свете.
У белой кобылки оказалась хромота, а у ярящегося, как пояснил торговец, жеребца, по правому переднему копыту бежала глубокая трещина. Некоторые из лучших лошадей были столь стары, что с трудом представлялись в шаге, что уж говорить о скачке? Другие были истощены болезнью или голодом. Ноги одних невероятно опухли в суставах, а у третьих гноились глаза. Вислые крупы и глубокие шрамы, больные ноги, искривленные какой-то хворью, отдышка…. На тех животных, что окружали нас, нельзя было взглянуть без слез. И даже я, никогда не любящая и даже боящаяся лошадей, почувствовала, как защипало глаза, и часто заморгала, опуская голову вниз. А когда подняла — наваждение исчезло.
Кругом, насколько хватало глаз, опять горячились прекрасные скакуны, ставшие украшением любой конюшни.
— Что… что это?.. — Пораженно прошептала я, разом забыв и о гневе за укрывательство юного карманника, и о том, что голова рыжего графа все так же покоится на моем плече. — Магия? Цыгане заколдовали лошадей?
О цыганах ходило много странных историй. Говорили, что они крадут и поедают детей, что ходят между мирами и могут проклясть человека, заговорив его волосы, ногти нити из одежды. Так говорили родители, объясняя, почему в дни, когда пестрые пятна табора оказывались на наших землях, ворота замка были подняты, а мы с…Элоизой оказывались заперты.
Над ухом тихо рассмеялся Зак, щекоча кожу теплым дыханием:
— Им не нужна магия, чтобы сотворить чудо, — все так же, не открывая глаз, прошептал он. — Как говаривали раньше: ловкость рук — и никакого мошенничества. Где-то покрасили, где-то воском потерли, а где-то и копыта глиной набили — и готова красавица — лошадь, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Присмотрись внимательнее: хвалить хвалят, и про горячность рассказывают, а рассмотреть, как следует, не дают.
— Так…они все такие? — Прозрела я. — А как же тяжеловозы — лучшие — худшие?..
— Вокруг было слишком много дураков. — Просто, хотя и несколько непонятно изъяснился Зак, и продолжал, не только не разжимая рук, но и зачем-то зарываясь носом в переброшенную через плечо косу. — А хороших коней на всех не хватит. Тот, кто поумнее, тот у знакомых берет или на, как сейчас принято сейчас говорить, заводах — породистых, молодых и здоровых. А здесь краденных, необъезженных и хворых продают. Тут, тех, кого еще за приличных выдать можно. А у стены — совсем уж доходяг, которых сколько не крась, толку не будет…