Чтение онлайн

Бенни улыбнулся. Ах, как он засиял! От его улыбки просто сердце таяло.

«Какое же я дерьмо», — подумала Эди.

— Вот это ожерелье! — сказала она и надела его на шею.

— Ты красивая, — сказал мальчик.

Нет, подумала Эди. Она давно не красавица. Деловые костюмы и пиджаки, юбки, брюки, колготки и даже туфли теперь были ей малы. Точнее, это она стала для них слишком велика, но Эди не могла заставить себя купить новую одежду. Может, пойти в этот раз на встречу общества? Она все время обещала себе, что сходит, и все время откладывала.

— А ты? — спросила Эди у дочери.

Утро девочка проводила в детском саду «Еврейского общинного центра», а день — еще с двумя такими же малышами, чьи родители работали с Эди в одной юридической фирме. Эди отвозила Робин к молодой женщине, которая жила через пригород. Няне едва исполнилось двадцать, если вообще исполнилось. Она якобы овдовела, муж ее приходился двоюродным братом одному человеку из руководства, но Эди почти не сомневалась, что это — его любовница. Трейси, итальянка из Элмвуд-Парк, [10] почему-то вдруг решила перебраться в пригород. У нее дома не было фотографий — никакого прошлого, истории — только новая мебель и модная, вечно тявкающая собачка. «Бишон фризе», — гордо протянула Трейси на французский манер. У Эди не было к ней претензий. Няня, похоже, искренне любила малышей, ей нравилось с ними возиться. Она часто вставала на четвереньки и ползала с ребятней в грязи, подняв кверху пухлый, но все же миниатюрный задик, и виляла им на собачий манер. Бишон лаял. Дети лаяли. Все притворялись собаками, а матери стояли рядом, смеясь над этим сладким, пусть с ужасным чикагским ацентом, но все же — итальянским помидорчиком, что катается в пыли с их ненаглядными крошками.

Эди, пожалуй, и встать не смогла бы, если бы опустилась на четвереньки.

— Я клубнику ела, — сказала Робин.

— Правда? Ты любишь клубнику! — удивилась Эди, будто узнала об этом только сейчас.

Робин кивнула.

— А картошку фри любишь? — Эди подвинула к себе пакетик. — Если не хочешь, я ее съем.

— Хочу.

Эди взяла две картофельные соломки. Дочь забрала пакетик и накрыла его ладошками.

— Мой!

— А можно мне еще два кусочка?

— Нет. Мой!

Когда-то Эди была интеллектуалкой. Любила хорошенько нагрузить мозги, особенно по утрам, в лучшие для размышлений часы. А теперь она сражалась с двухлетней девочкой за пакет картошки. Ее родители за столом говорили о человеческих стремлениях. Они верили в будущее, рассуждали, как сделать так, чтобы все люди мира, такие разные, ужились вместе. Ее покойные родители. Мать ушла первой, за ней — отец. Ему бы еще пожить, но он сгорел без любимой, как ни умоляла Эди остаться и не бросать ее. Когда-то она жила в доме, где на стеллажах тесными рядами стояли русские книги. Теперь библиотека родителей в коробках, обмотанных скотчем, хранится у нее дома, в подвале. Эди сбилась с пути. Ее отец помогал иммигрантам. Она работает в юридической фирме, которая занимается делами строительных корпораций, а те возводят торговые центры вдоль Данди-Роуд, от Девяносто Четвертой магистрали до Пятьдесят Третьего шоссе, и когда эта дорога кончится, они займутся другой.

Полный крах в тридцать лет. Ты только взгляни на весь этот мусор — пустые коробки, обертки, груда пластиковых деталей. Она теперь не знала, как выглядит ее задница. Давно боялась посмотреть в зеркало. Ах, Эди, Эди.

А ведь у нее был муж. Он открыл свое дело, вложив немалую часть ее наследства — толстенную пачку израильских облигаций. Их много лет покупал отец, и вот его пламенное стремление поддержать государство обменяли на другую мечту. (О том, чтобы вернуть ей эти деньги, сначала не шло и речи, потом о них предпочитали не думать и, наконец, успешно забыли.) Муж работал в аптеке не покладая рук, уходил ранним утром, когда Эди еще спала, возвращался, когда она с детьми уже давно была дома. Иногда его появление напоминало вечернее телешоу с восходящей звездой юмористического жанра. Под конец ужина Мидлштейн с лучезарной улыбкой входил в комнату, дети шумно радовались ему, и он рассказывал о каком-нибудь интересном случае, что произошел днем. Эди рассеянно смотрела на мужа, не понимая, в самом ли деле это все так забавно или нет? Иногда она смеялась. Бывает, что рассмеяться проще.

Играть с детьми Ричард любил. На работе он целый день общался с людьми, но Эди подозревала, что в душе ее муж — немного мизантроп. В конце концов, он выбрал себе профессию, где тебя отделяет от человека надежная граница, прилавок. Однако дети — их миниатюрные копии, особенно Бенни, папин мальчик — совсем другое дело. Их-то и не хватало Ричарду после рабочего дня. Они не спорили, не задавали вопросов, не привозили ему неправильные товары, как служба доставки, не требовали скидок, как выжившие из ума старушенции, не воровали и не просили в долг. Они лазили по нему, шептали на ухо милую чепуху. Ни Эди, ни Робин еще не знали: когда дети вырастут и у них появится свое мнение, Ричард с легкостью повернется к ним спиной. («Ну и ну», — думала Эди, когда он вылетал из комнаты после очередной ссоры с четырнадцатилетней дочерью. Ничего, у Робин есть еще и мать.)

— Хорошо, бери свою картошку.

Эди открыла коробку с «МакРибом» и взглянула на мясо в густом темно-красном соусе. Внезапно она почувствовала себя животным. Захотелось утащить еду куда-нибудь подальше — не в отдельную кабинку, не во двор с качелями и горками, а куда-нибудь в парк, в укромный уголок, что притаился в тени шелестящих ветвей, — и там, когда она убедится, что совершенно одна, разорвать сэндвич зубами. Однако нельзя же бросить детей. И высшего образования не нужно, чтобы понять: это преступление.

Наконец вошел муж, поморщился, вдохнув особенный запах «Макдоналдса». (Эди его обожала. Столько всего обещал этот солоновато-сладкий воздух, напитанный ароматом жареного мяса.) Ричард размашистым шагом направился к столику, неся в себе последний заряд энергии, большую часть которого сохранял для детей и лишь малую толику — для жены. Оглядев беспорядок на столе и разрушения, произведенные Эди, он сел рядом с Бенни. Тот обхватил отца руками. Ричард взял коробку с «МакРибом» — сэндвич еще лежал на месте — и заглянул в нее.

— Можно мне?

— Я как раз собиралась его съесть, — ответила она.

Муж наклонился к Робин, сидевшей на высоком стульчике, чмокнул ее в кудрявую макушку и взял картофельную соломку.

— Мое! — сказала Робин.

— Нужно делиться, малыш, — сказал Ричард.

— Ты опоздал на двадцать минут, — заметила Эди.

— Пробки.

— Хватит валить все на пробки, ты работаешь в миле отсюда.

— Если не веришь, выйди и сама посмотри. Бампер к бамперу.

— Ненавижу тебя, — спокойно произнесла Эди.

Понимает ли сын, что значит это слово? Что значит — ненавидеть?

— Ну что ж, сегодня, стало быть, четверг, — весело сказал Ричард. — Бенни, посмотри, что ты наделал!.. — Он порылся в деталях самолетика. — Эй, жена! Я голодный. Мне точно нельзя сэндвич?

— Нет, нельзя, — прошипела Эди, закипая. — Мы лишь двадцать минут назад купили себе поесть, а час назад я забрала детей, полтора — уехала с работы, десять — отвезла их к…

— Знаю, знаю, — перебил Ричард.

— Ты много чего знаешь, я посмотрю.