Чтение онлайн

Менты загоготали, и тот, который Сень, отдал свой чинарик: «На, докури!» Она взяла, докурила, ничего.

Пыталась молиться, не помогло. Костя Бакатин с дыркой во лбу стоял перед глазами. Ей не выпутаться, нечего и думать. Сперва предстоит чистилище в виде так называемого предварительного следствия, а потом… Суд в России, как и в советские времена, остался самым гуманным и справедливым в мире. За два убийства им с Олегом дадут пожизненное заключение, потому что, как она слышала краем уха, на смертную казнь по распоряжению Запада наложен мораторий. По-видимому, жизнь кончилась, хотя недавно ей казалось, что она и не начиналась.

Наутро ее, невыспавшуюся, растрепанную, неумытую, отвели на второй этаж в кабинет, где ждал следователь. На сей раз Дмитрий Антонович был настроен иронически и его короткие рыжие усики смешно топорщились. Но ей было не до смеха.

— Что-то вы со своим боссом разбушевались, — укорил со слюдяным блеском в кошачьих глазах. — Напрасно не послушалась моего совета, Анна Григорьевна. Написала бы признание по англичанину, может, не пришлось бы мочить соучастника.

Аня жалобно моргала, она понимала: оправдываться бессмысленно. Как, перед кем оправдаешься, если на тебя наехал грузовик?

— Неужто и дальше будешь упорствовать?

— Я никого не убивала. — Аня сама почувствовала, какой это детский лепет.

Гурамов угостил ее сигаретой, дал прикурить. Все как в кино. Потом вежливо, корректно объяснил, что ждет ее в том случае, если чистосердечно даст показания, а также наоборот, если, неумно защищая подельщика, будет изображать невинную дурочку.

— В принципе дело хоть завтра можно передавать в суд, — уверил следователь. — Два трупака налицо, улик выше головы. Мотив понятен. И все же, Анна Григорьевна, вы чем-то мне симпатичны, хотелось бы помочь. Я же понимаю, вас принудил к соучастию любовник. По-человечески это так трогательно… Суд обязательно учтет. Любовь — и все прочее…

— Какие улики? — вякнула Аня. — Нету и не может быть никаких улик.

— Вы всерьез? — Следователь посуровел. — А пистолетик? На нем, миленькая, ваши отпечатки, и ничьи другие. Да и не было больше никого в квартире. Разве что господин Стрепетов забегал удостовериться. Ну это нам свидетели прояснят. Кстати, редкий в моей практике курьез. От свидетелей отбоя нет.

Аня заикнулась об адвокате, чем немало потешила Гурамова.

— Будет вам адвокат, конечно, будет. Как же без адвоката? У нас же диктатура закона. Сам президент объявил. Но я бы советовал вот о чем подумать. Стрепетов на свободе, и он не дурак. Против него пока нет прямых улик, буду честен. Если он придет с повинной и свалит оба трупа на вас, а ему подскажут, как это сделать, то вы, милая барышня, из-за решетки не выйдете никогда. Так что пошевелите своими нежными извилинами.

— Зачем вы это делаете? — чуть слышно спросила Аня. — Вам хорошо заплатили?

Неожиданно следователь подмигнул прозрачным кошачьим глазом.

— Конечно, заплатили, как же иначе? Все не так трагично, Аня. Все можно уладить, если наберетесь ума. — Он оставил полпачки сигарет и ушел.

Следующие три дня и три ночи она провела в каком-то тяжком полузабытьи. Не помнила, что ела, с кем разговаривала, большей частью лежала на деревянном топчане (нары!), уставясь в потолок. Два раза в день, утром и вечером, милиционер выводил ее в туалет, и там она торопливо оправлялась, ожидая, что кто-нибудь обязательно ворвется. «Не выйдешь отсюда никогда!» — вот о чем думала все долгие, бессмысленные, глухие, как стена плача, часы.

На четвертый день следователь свел ее на очной ставке с Олегом. Кроме них и Гурамова, на краю стола примостился розовощекий паренек в форменной куртке с петлицами — протоколист. Гурамов официальным тоном предупредил, что будет задавать вопросы, а они по очереди отвечать, и все, что они скажут, может быть использовано против них в суде.

Олег выглядел как обычно: собранный, спокойный, с проскальзывающей по серым глазам насмешливой полуулыбкой — абсолютно уверенный в себе. Аня хотела спросить, на свободе ли он или, как и она, сидит в камере, но не спросила. Буквально через несколько минут ей стало казаться, что она не знает этого человека, что кто-то другой в знакомом обличье сидит перед ней, красивый, умный, с Олеговыми движениями и манерой говорить, но все же не тот, с кем она много недель подряд не вылезала из постели; и когда она это осознала, то вовсе утратила способность соображать. Очная ставка длилась чуть более часа, и к концу она уверилась, что Олег ее предал, пошло и мелко. Но как раз это задело ее меньше всего.

Сначала следователь уточнил их личности, потом адреса, потом род занятий, и дальше начался спектакль абсурда, разыгрываемый на потеху то ли пареньку-протоколисту, с неимоверной скоростью барабанящему на «Эрике», то ли неведомым зрителям. Из вопросов следователя, если поставить их в ряд, неукоснительно вытекало, что они двое, директор «Токсинора» и его менеджер-переводчица, являются такими изощренными злодеями, каких и в криминальной Москве нечасто встретишь. Простодушного англичанина, сэра Смайлза, они пристукнули либо в целях шантажа (?), либо с целью присвоения каких-то таинственных счетов в цюрихском банке «Альтаир», а затем, дабы замести следы, с садисткой изощренностью избавились от сообщника, изобразив второе убийство результатом любовной ссоры между менеджером-переводчицей и водителем фирмы. Возводимая следователем конструкция преступления не поддавалась логическому осмыслению, в ней все было нелепо, и вскоре Аня перестала следить за сутью допроса, зато остро сознавала, что каждый ответ, небрежно оброненный Стрепетовым, оставлял некий люфт для домыслов, бросал на нее, Аню, смутную тень подозрения. Олег легко принял правила чудовищной игры, навязываемой Гурамовым, и всякий раз, отвечая, словно намекал, что если что-то и было — шантаж, убийство сообщника, присвоение банковских счетов, — то он поражен ничуть не меньше следователя. «Бедный мальчик… — грустно думала Аня. — Как же ты до смерти перепуган…»

Наконец Гурамов с победным видом откинулся на стуле и произнес:

— Все, приехали, господа… Не хотите ли что-нибудь сказать друг другу? Это разрешается. Пожалуйста. Боюсь, другая такая возможность представится не скоро.

Парнишка-протоколист сдавленно хмыкнул и поднял руки над «Эрикой», демонстрируя, что не собирается больше ничего записывать. Олег посмотрел ей в глаза глубоким, завораживающим взглядом.

— Не переживай, Аня. Даже при самом плохом раскладе мы тебя вытащим. За стариков не беспокойся. Я их не оставлю.

До Ани не сразу дошел смысл его слов. По губам следователя скользнула дьявольская усмешка. Это ее встряхнуло.

— Олег, опомнись! Это же все туфта. Они нас запутывают, а ты поддаешься. Хочешь свалить на меня, а получается, подыгрываешь им. Соберись, Олег!

— Никуда не денешься, — торжествующе заметил Гурамов. — Против улик не попрешь.

— Господин следователь, — вскинулся Стрепетов, — хочу сделать заявление.

— Сколько угодно. Не стесняйтесь.

— Прошу подвергнуть госпожу Берестову психиатрической экспертизе. Полагаю, это кое-что прояснит.

— У вас есть основания?..

— Да, мне стало известно, что Анна Григорьевна состоит на учете в психдиспансере. Вот справка.

С сокрушенным видом он достал из нагрудного кармана какую-то бумажку, передал Гурамову. Тот пробежал ее глазами с удрученным выражением лица. Аня замерла, будто под наркозом: фарс приобретал все более фантастические формы.

— Почему же не сказали об этом раньше, Олег Васильевич?