Мир для себя
Шрифт:
Над подлокотником поднялась сухая рука в выцветшем синем рукаве, потянулась к пульту, нажала кнопку. Стало тихо.
Кресло повернулось, и они увидели перед собой маленького, худого, очень старого человека. Он не встал, только поднял блекло-голубые глаза и долго смотрел, не разжимая провалившихся внутрь рта высохших синих губ. А потом они услышали:
– Кто вы?
Это звучало не в ушах, а прямо в мозгу.
– Телепатия, ее так… – буркнул Роберт.
– Мы – люди! – гордо заявил Павел. – Мы прилетели из далекой звездной системы. Мы хотим познать этот мир.
– Спросите. Я отвечу. А потом вы уйдете…
– Да. Потом мы уйдем, – согласился Павел.
– Но это будет нескоро. Сначала мы будем спрашивать, – твердо сказал Михайлов. – Вот главный вопрос: зачем? Зачем все это? Машины, круговорот нефти, индустрия для индустрии. Зачем? Что они все производят?
– Звуки. Каждая машина – свой звук. Вместе – радость, удовольствие, приятность.
– И все?! – у Роберта приоткрылся рот.
– Все. Звуки – самая большая радость. Наивысшее удовольствие. Лучшая приятность.
– Откуда все это взялось.
– От меня. Я сделал машины, которые добывают нефть и руду, и другие, которые их перерабатывают, и те, которые возят, и каждая звучит по-своему, а вместе – это радость.
– Но зачем?! – Роберт закусил губу.
– Чтобы были звуки. По всей планете работают машины, каждая шумит, а вместе – звуки. Радость.
– А почему машины? – вмешался Павел. Говорил он миролюбиво, с явным интересом. – Проще и красивее было бы сделать инструменты, чтобы работали от ветряков – духовые, струнные, ударные. Смычковые и щипковые, медные и деревянные…
– Люблю звуки машин. Инструменты – скучно. Давно надоело. Старое.
– А ты тоже старик, – почему-то недобрым тоном вставил Михайлов.
– Да.
– Ты умрешь? – голос Михайлова звучал скорее утвердительно, чем вопросительно.
– Да.
– А что будет со всем этим? С машинами, заводами, промыслами?
– Я умру. Мне безразлично.
– Машины умрут вместе с тобой?
– Они останутся.
– И что они будут делать?
– Добывать и сжигать нефть. И звучать. Все лучше и лучше. Они улучшаются.
– Зачем они улучшаются? – настаивал Михайлов.
– Когда-нибудь придет некто. Ему будет нравиться. Радость, удовольствие, приятность.
– А машинам? Каково им? У них ведь, у каждой, есть мозг. Хоть примитивный, но есть. А они совершенствуются.
– Жду вопроса.
– Когда-нибудь у них появится самосознание. Найдут они в такой жизни радость, удовольствие, приятность?
– Не знаю. Не думал. Безразлично. Они – машины. Они существуют только для того, чтобы были звуки. Звуки – радость.
Михайлов сцепил зубы и отвернулся. Лицо его прорезали резкие складки.
– А остальные жители? Им твоя музыка нравится? – спросил Павел.
– Здесь нет остальных жителей. И никогда не было. Я один.
– Почему ты занял эту планету? Она хорошая – чистая, здоровая. Здесь могли бы жить люди, много людей.
– Пусть. Потом. Когда я умру. Я ее не занял. Раньше ее не было. Я ее создал.
– Зачем? Для чего?
– Для себя. Чтобы жить. Чтоб были машины и издавали звуки. Вы хотите еще спрашивать?
– Нет. Тебе ничего не нужно? – спросил Павел – мягко, как у безнадежного больного.
– Новую машину, чтобы были новые звуки.
– Новую машину? А этих тебе мало?! – в голосе Михайлова сгущалась гроза. – На тебе новую!
Он рванул из кобуры бластер и полоснул лучом по стенам. Бахал разряд за разрядом, луч хлестал по пультам и щитам, кромсая и испепеляя…
– Хорошая машина. Приятные звуки. Но портит другие машины. Не годится.
– Может, вот так сгодится?… – Михайлов развернул ствол к старику.
– Стой! – ударил его снизу под руку Павел. – Ты что, ошалел. – Все равно он скоро…
Роберт несколько секунд смотрел на него остервенелым взглядом, а потом вдруг обмяк. Выдохнул, провел рукой по щеке.
– Прости, малыш. Старый я, старый… Слишком много у меня воспоминаний… – Он со второго раза засунул бластер в кобуру и долго застегивал кнопку дрожащей рукой.
– Да, ты прав. Мне осталось немного – лет триста. А почему он хотел испортить меня? – спросил старик.
– Он считает, что подло и безнравственно создавать мир для одного себя. Мир, смысл существования которого исчезает вместе с его создателем.
– Мне это непонятно, – все так же невозмутимо сказал старик.
– В том-то все и дело…
Когда вертолет уже лег на обратный курс, Павел решился заговорить:
– Ну, Роберт Сергеич, ошарашил ты меня. Ты ж его мог убить! А за что? Ну, эгоцентризм – но ведь безобидный, ни у кого ничего не отнял, и никому от него ни жарко, ни холодно…
– Прости, Павлуша, погорячился. Старый я, понимаешь? Я летать начинал еще на досветовых, в анабиозе лежал. Даже говорить не стану, в каком году родился, все равно не поверишь. Насмотрелся я на таких, пацаном еще, и не где-нибудь, а дома, на Земле…
«В прорези прицельной планки», – договорил он про себя и надолго замолчал.
Павлик, однако, долго молчать не мог, правда, хватило ума сменить тему:
– А представляешь, пройдет пара тысяч лет и местные философы на пневмоколесах будут мучить себя вопросом: откуда они взялись и для чего живут. Вот будет для них загадочка!..
– А для тебя не загадочка? – буркнул Михайлов. – Тебе все ясно?
– Естественно! – воскликнул было Павел – и тоже замолчал.
– Ни хрена мы не знаем, откуда взялись и для чего живем на свете, – после долгой паузы заговорил Роберт. – Одно только знаем: раз живем, значит, должны продолжать жить. Закон природы – сохраняй свой биологический вид. Свою самку и детенышей, свою стаю, свою охотничью территорию…