Миры Пола Андерсона. Том 17

В очередной том собрания фантастических произведений Пола Андерсона вошли два романа из истории Терранской Империи — «День, когда они возвратились» и «Рыцарь призраков и теней».

Оба романа были добавлены в летопись Технической цивилизации сравнительно поздно — в 1975 году. Вероятно, поэтому изящный и легкий декаданс ранних произведений о Доминике Флэндри несколько поблек, сменившись реальностью суровой и холодной.

В первом из романов Флэндри вообще отсутствует. Героям приходится — каждому по-своему — пожинать плоды его трудов по усмирению мятежа Мак-Кормака. Верховный комиссар системы Вергилия Чандербан Десаи пытается восстановить порядок и закон Империи на родной планете мятежного адмирала, среди людей, которые помнят Мак-Кормака и чтят его имя. Племянник адмирала, Наследник Айвар Фредериксен стремится сломить власть ненавистной ему Империи. В круговорот их судеб втягиваются и другие — возлюбленная Айвара Татьяна Тэйн, ифрианский путешественник Эраннат, бродяги-тинеране, речные торговцы, религиозные фанатики-орканцы… Но за круговоротом событий стоит зловещая золотая тень существа, называющего себя Айхарайхом с затерянной планеты Херейон, и еще более странные тени строителей загадочных монументов, разбросанных по Галактике, но особенно многочисленных на Энее — Древних. Долг комиссара Десаи, по его собственным словам — любой ценой установить мир. Цель жизни орканца Джаана — любой ценой исполнить повеление Древних. Задание мерсейского агента Айхарайха — любой ценой развязать новую гражданскую войну, новый, страшный джихад.

А второй роман, «Рыцарь призраков и теней», вновь сталкивает читателя с Домиником Флэндри, а самого Флэндри — с мерсейской разведкой. Странное полурелигиозное движение на Диомеде оказывается лишь ширмой, скрывающей истинный план Айхарайха, план, касающийся Денницы — планеты, издавна стоявшей на страже у границ Мерсейи, но населенной, кроме землян славянского происхождения, и ящероподобными мерсейцами. Но сталкиваются не только разведки двух воюющих сторон и не только космические крейсера. Ответный удар наносит прошлое Доминика Флэндри.

На третий день он восстал из мертвых и вновь поднялся к свету.

Над морем, что когда-то было океаном, занимался рассвет. На севере синели скалы, встававшие над серо-стальным горизонтом; по лицу утеса низвергался водопад, и гром его разносился в стылом безветрии. Небо на западе было лиловым, пурпурным в зените и сияющим на востоке, где восходило солнце. Но Утренняя Звезда все еще была видна — Утренняя Звезда, планета Избранных Первыми.

«Я первый из Избранных Вторыми, — было известно Джаану, — и глас тех, кто избирает. Быть человеком — значит изливать сияние».

Его ноздри жадно вбирали воздух, его мышцы радовались движению. Никогда еще не было его восприятие столь остро. От радостного лица до попирающих прах ног — он существовал, он был реален.

О великая радость! — сказала та его часть, что была Каруитом.

Она переполняет это бедное тело, — ответил Джаан. — Воскресение из мертвых мне непривычно. А ты сам — не чувствуешь ли ты себя скованным цепями чужаком?

Шесть миллионов лет пролетели как одна ночь, — сказал Каруит. — Я помню блеск солнца на волнах и рокот прибоя — там, где теперь камни у нас под ногами; я помню могучие стены и гордые колонны — теперь это жалкие руины у нашей разверзшейся могилы; я помню плывущие в небе облака, коронованные радугами. Больше всего я хочу вспомнить — и не могу, ибо плоть, которой я стал, не может удержать пламя, которым я был, — я хочу вспомнить полноту своего существования.

Джаан поднял руки к короне, сжимавшей его виски.

Для тебя это тяжелая ноша, — сказал он.

Нет, — пропел Каруит. — Я ведь разделю все то, что она сулит тебе и твоей расе. Я буду расти вместе с тобой, и ты — вместе со мной, и они — вместе с нами, пока человечество не только станет достойно принятия в Единство, но и даст ему нечто, никому другому недоступное. И наконец мысль создаст Бога. Теперь не медли, нужно объявить об этом людям.

Он/они пошли вверх по склону к Арене. Дидона, Утренняя Звезда, таяла в небе над ними.

К востоку от Виндхоума местность понижалась, пока не достигала подножия Гесперийских холмов. Раннее лето набросило на их суровые вершины покрывало листвы: голубоватой, зелено-серой, пронзительно зеленой там, где росли дубы и кедры, и пурпурной в зарослях расмина. Отдельные деревья, кусты, целые рощи привольно раскинулись на живой мантии огненной травы, переливавшейся красными и желтыми оттенками оникса.

С запада потянул прохладный ветерок. Айвар Фредериксен поежился. Ложа карабина показалась его руке особенно холодной. Дерн, на котором лежал Айвар, начал сворачиваться на ночь, превращаясь в упругий войлок. Его дневной запах — запах кремня и искр — уже почти не ощущался. Над Фредериксеном нависало дерево дельфи: его искривленный низкий ствол, переплетение ветвей и густая листва образовывали живой грот. Шелест листьев напоминал шепот на неизвестном языке. Отсюда Айвару был виден склон, усеянный небольшими кустиками и валунами, и долина, полная теней. Идущую вдоль берега дорогу уже скрыли сумерки, и только по воде иногда пробегали неяркие отблески света. Сердце Айвара колотилось громче журчания Вилдфосса.