Чтение онлайн

— А… Мне мать его дала для него большой пакет с письмами, чтобы я ему отвез. Он тоже на Кавказе служит и намерен в ближайшем времени сделаться самое малое — генералом… А что? На вид он ужасно представительный и грудь колесом, много места, куда ордена навешать… У Мартышки сестры есть, девицы — так себе, ледяная благовоспитанность. — Юрий сморщился. — Помнишь, Монго за актеркой увивался? Та была тепленькая, вся такая мяконькая. А эти — надгробные статуи из мрамора наилучшей породы, и отшлифованы первоклассно. Ухватиться не за что.

— Ну, уничтожил, — сказал Мишель.

— Не в том была моя цель, чтоб кого-то уничтожать, — отмахнулся Юра. — А в том, чтобы ты лучше уяснял себе дислокацию. Словом, посетил я добродетельную г-жу Мартынову с ее добродетельными Мартышками и обзавелся пакетом для Николя — моего Мартышку звать Николя, — каковой пакет и обязался передать лично в руки.

— Покамест ничего особенного не вижу, — заметил Мишель.

— Это потому, что я рассказываю с долгими отступлениями… Словом, Мишка, меня ограбили!

Выпалив это, Юрий изумленно задрал брови и расхохотался.

Мишель чуть улыбнулся.

— Что, не смешно? — Юрий подтолкнул его. — Ну, засмейся! Засмейся!

— Ха, ха, ха.

— Ты не искренен.

Юрий надул губы. Впрочем, показная обида долго не продлилась. Продолжил:

— В письме оказались деньги — рублей триста, так что пришлось отдавать свои. А Мартышка мне, по-моему, так и не поверил, что ограбили. Думает, я нарочно письма открыл, желая прочитать, что там про меня его сестрицы пишут. Много мне дела до его сестриц! Говорю тебе, ограбили самым бессовестным образом. Ух, совершенно дурацкая история.

Завязывалась «дурацкая история» на захудалом постоялом дворе, где, кроме корнета, путешествующего с подорожной по казенной надобности, околачивалось еще двое или трое путников, из которых один показался Юрию весьма примечательным: чернявый, смуглый, с горящими черными глазами, он точь-в-точь напоминал кого-то из героев Мишиных испанских драм. Может быть, Фернандо, только изрядно повзрослевшего и утратившего немалую толику врожденного благородства. Неприкновенная испорченность в сочетании с «породистой» красотой делали незнакомца совершенно неотразимым для фантазера.

Лермонтовский денщик, малоросс по фамилии Сердюк, отнесся к незнакомцу весьма настороженно.

— Вишь, цыган, разбойничья рожа! — заметил он вполголоса, при том плюнув. — Не велеть ли, чтоб чай подали отдельно?

— Не надо, я смотреть хочу, — отмахнулся Юрий. — Мне любопытно.

— Воля ваша, — сказал Сердюк

— А то с тобою путешествовать — скучища, — продолжал Юрий.

Малоросс безмолвно развел руками, не зная, что и ответить. Барин имел такую привычку — вдруг начать придираться и дразнить, но делал это беззлобно, просто чтобы развлечься.

— Только и отрады, что чаю выпить или в карты сыграть, — говорил Юрий, тягомотно зевая. — Я карты люблю, когда партнеры есть. Вот и грех, и разоренье, а люблю.

— Воля ваша, — повторил Сердюк и уже повернулся, чтобы выйти, но Юрий остановил его:

— А скажи-ка, Сердюк, вот ты что больше всего на свете любишь?

Сердюк замер, с подозрением глянул на барина, но Юрий сделал совершенно простодушное лицо. Очень осторожно, точно пробуя ногой незнакомый брод, Сердюк ответил:

— Да не помню, ваше благородие…

— Брось ты, все ты помнишь, — привязался Юрий (чай тем временем подали, а к «цыгану» подсел еще один человек, совсем несимпатичный и «нероковой», просто грязный оборванец). — Ну, скажи, не морочь мне голову: что ты любишь, а? Сердюк!

Сердюк обреченно мотал головой.

— Не знаю я, ваше благородие.

— Да что тебе стоит? — Юрий выпятил нижнюю губу, представился огорченным.

Сердюку стало жаль, что он так расстроил доброго барина. У Юрия было такое обыкновение, что все деньги он отдавал тому, кто был к нему приставлен в услужение, и редко когда требовал отчета. Подали чай — и ладно; переменили постель на постоялом дворе — и хорошо…

Вздохнув — поскольку сердце малоросса чуяло подвох так же явственно, как если бы этот подвох лежал перед ним на блюде, испеченный и обложенный спелыми яблоками, — Сердюк наконец сказал:

— Ну, пожалуй, мед люблю, ваше благородие.

— Нет, — обрадовался Юрий, — ты, Сердюк, прежде чем отвечать, хорошенько подумай: неужели мед ты больше всего на свете любишь?

— Ну… да, — сказал Сердюк и покосился на дверь: нельзя ли сбежать.

Юрий прихлебывал чай и тянул:

— А ты вот все-таки поразмысли: нет ли чего и получше меда…

— Может, и есть, — не стал спорить Сердюк.

Покладистость отнюдь не спасла бедного малоросса.

— К примеру, что? Вот, положим, любишь ты что-нибудь и получше меда, — так что бы это могло быть, а, Сердюк?

— Ну… не знаю.

— Да все ты знаешь, только сказать не хочешь. Может, ты и вправду больше всего любишь мед?

Сердюк вдруг покраснел и бросился бежать на двор, оставив после себя отчаянный крик:

— Терпеть его не могу, этот мед, ваше благородие!

Юрий удовлетворенно приложился к чаю. «Все-таки до чего лицемерная бестия — этот Сердюк! — думал он, зачем-то продолжая игру сам с собою. — Так и не захотел признаться!»

Цыгановатый незнакомец, склонившись грудью к столу, о чем-то толковал со вторым, неинтересным. Юрию нравилось, как держится чернявый: очень спокойно, с глубочайшим внутренним достоинством. Переодетый простолюдином гранд в разбойничьей таверне.